Это она заметила: умение ждать — это не пустяк, это многое говорит о человеке. Потом спросила сквозь щель: «Документы есть?». Семен полез во внутренний карман пиджака без лишних слов. Достал сложенную бумагу, протянул через щель аккуратно двумя пальцами.
Агриппина взяла, развернула. Справка об освобождении из мест лишения свободы, казенный бланк, печать, подпись. Настоящая, она такие видела. У племянника Клавдии Алеши была точно такая же в прошлом году, когда он вернулся из-под Житомира.
Фамилия, имя, отчество, статья, срок. Дата освобождения: май 1954 года. Вернула бумагу обратно через щель. Помолчала.
Потом спросила: «Есть в чем ночевать? Не замерзнете?». Семен сказал: «Нам сеновал, если можно. Под крышей и то хорошо». Агриппина постояла еще немного, посмотрела на каждого.
Потом сказала: «Идите вон к дальнему сараю. Ждите. Я принесу поесть. Только тихо, чтобы соседи не видели, мне лишних разговоров не нужно».
Открыла не ворота, а калитку, узкую, на один проход. Пропустила их по одному, каждый, проходя мимо нее, кивнул: Семен коротко, Гриша не глядя, Тихон едва заметно. Черенок от лопаты она поставила обратно к стене сарая. Уже без нужды, но убирать в сарай не стала, пусть стоит.
Пошла в дом разогревать щи. На ходу думала, что трое мужиков, руки есть, значит, забор нужно поднять, дрова нарубить, крыша течет. Думала именно об этом, а не о том, бояться или нет. Страх — это когда выбора нет, а выбор у нее был, и она его только что сделала.
Первое испытание делом
Щи вылила в чугунок, прихватила его тряпкой, взяла полбуханки вчерашнего хлеба и три ложки. Вынесла на порог сарая, поставила прямо на землю. Сказала коротко: «Ешьте». И ушла в дом.
Не спала, легла поверх одеяла, не раздеваясь, и лежала тихо, слушала. Во дворе было тихо, только Зорька изредка переступала ногами в хлеву, и это был привычный, нетревожный звук. Потом из сарая донесся тихий разговор. Слышимость была хорошая, сарай в десяти шагах от кухонного окна.
Ночь теплая, одно стекло в раме немного ходило и не прилегало плотно. Говорил в основном Семен, тихо, ровно. Голос человека, который умеет держать тон в любой ситуации. Агриппина разбирала не каждое слово, но смысл улавливала.
Он говорил, что завтра надо идти дальше, задерживаться нельзя. Женщина пустила из жалости или из неловкости, и то и другое быстро кончается, не стоит злоупотреблять. Гриша что-то хмыкнул скептически и коротко, а Тихон не ответил ничего. Возникла долгая пауза.
Потом Семен сказал что-то совсем тихо. Агриппина не расслышала, уловила только интонацию, спокойную, не жалующуюся. Просто констатирующую что-то. Она лежала и думала.
В сорок первом, когда Степана забрали в июле, она осталась с Коленькой и хозяйством без мужской руки. И почти без денег, так как все, что было, потратили еще до войны. Прожила зиму сорок первого, которая была лютой, с морозами под сорок, когда дров не хватало и ели перемерзшую картошку. И сорок второго, и сорок третьего, когда пришел похоронный лист.
Выжила, хозяйство не потеряла, значит, умела. Но сейчас ей было пятьдесят два, крыша текла, дрова не колоты. А спина по утрам требовала минуты три лежать неподвижно, прежде чем сесть, иначе не разогнуться. Это она себе не говорила вслух, даже Коленьке не писала.
В тетради об этом одна строка, и сразу дальше, но это было так. Три мужика на хозяйстве: ни родня, ни соседи, ни добрые знакомые. Люди без угла, без работы, без прошлого, которое можно показать. Которым некуда идти так же, как некуда деваться ей с этими нерублеными дровами и дырявой крышей.
В час ночи она сказала себе: утром посмотрим. Повернулась набок, закрыла глаза и через три минуты спала. Умела это — принять решение, отложить переживания и не мучиться до утра. Это тоже было умение, выработанное годами.
Встала в четыре утра, как всегда, когда на дворе еще темно. Небо на востоке только начинало светлеть, показывая едва розоватую полоску над лесом. Зорька уже мычала из хлева, корова знала расписание лучше будильника. Козы откликнулись блеянием.
Агриппина оделась, вышла во двор. Первым боковым взглядом посмотрела на дальний сарай. Дверь закрыта на щеколду изнутри. Они закрыли сами, она не просила, и это она отметила.
Значит, понимают, что нельзя шуметь и привлекать внимание, значит, думают. Подоила Зорьку, вышло литров восемь утром, в жару меньше, чем в прохладу. Открыла курятник, куры вывалились во двор и сразу рассыпались в поисках чего-нибудь. Задала козам пучок сухого клевера.
Поставила на кухонную плиту пшенную кашу с ложкой масла, пока масло еще было. Принесла воды из колодца: два ведра, коромысло на плечи, привычно. Спина скрипнула на первом шаге, но она не остановилась и не замедлилась. Мужчины вышли из сарая, когда солнце уже поднялось над лесом и двор стал золотым от утреннего света.
Вышли почти одновременно, друг за другом. Семен первым огляделся по двору, оценивающим взглядом прошелся по воротам, по забору, по крыше. Инженерная привычка — смотреть и оценивать. Потом подошел к Агриппине, которая сидела на крыльце и перебирала вязание.
Спросил вежливо: «Доброе утро, можно умыться?». Она кивнула на колодец. Пока умывались, смотрела незаметно, краем глаза, но внимательно. Вот это важный момент: как человек умывается по утрам, особенно в чужом дворе, это говорит о нем больше, чем слова.
Гриша умылся быстро, плеснул из ковша на лицо и шею, отряхнулся, отошел в сторону. Закурил самокрутку, тощую, махорка явно на исходе. Курил в сторону, не на двор, чтобы не тянуло в дом. Семен умылся аккуратно и обстоятельно.
Намылил руки своим мылом, которое принес, маленький огрызок. Потер хорошо, смыл, вытер тряпицей, которую достал из кармана пиджака. Тряпица была чистой. Тихон подошел к колодцу последним, достал полное ведро, поставил его на сруб, снял рубаху.
Потом вылил на себя ведро полностью, с головы, несмотря на то, что утро было еще прохладным и роса на траве не успела высохнуть. Потряс головой, отфыркнулся, надел рубаху обратно. Все это молча, спокойно, буднично. Фронтовая привычка, поняла Агриппина….
