хочешь, чтобы дом стоял сто лет, руби зимой, в мороз, тогда дерево сухое, не потрескается. Так и рубил. Стены толстые, срублены в лапу, без единого гнилого венца за двадцать лет. Пол в сенях из широких плах не скрипел ни одной доской.
Русская печь в горнице, голландка на кухне. Окна небольшие, зато с двойными рамами, зимой не продувало. Крыша к пятьдесят четвертому году начала сдавать. Одну сторону, северную, повело после тяжелой зимы.
Там и потекло по весне, в кухне, в углу, над плитой. Агриппина поставила таз, но это не решение, это откладывание. Решение — перестелить дранку и проверить стропила. Одной не поднять, нанять работников денег нет.
Огород у нее был соток двадцать пять. По сельским меркам большой, по ее меркам — в самый раз. Грядки ровные, как по натянутой нитке. Земля рыхлая, без сухой коросты сверху, так как она рыхлила после каждого дождя, не давала схватиться.
Росли помидоры, огурцы, лук, морковь, свекла, капуста трех сортов. Картошка основная, два сорта: ранняя и поздняя. Кабачки, тыква у забора. Подсолнух вдоль прогона для кур и для масла.
Корова Зорька, три года, молочная, рыжая, с белым пятном на лбу. Давала в хороший сезон по двенадцать литров в день. Половину Агриппина продавала или меняла на нужное, половину оставляла себе. Две козы: Машка, пестрая, характером вредная, и вторая, безымянная, спокойная и покладистая, которую Агриппина звала просто Второй.
Куры, штук двадцать. Петух один, молодой, горластый, орал с трех ночи. Погреб набит под завязку. Соленья, грибы маринованные и сушеные, квашеная капуста в двух кадках, картошка двух сортов насыпью, свекла, морковь в песке, моченые яблоки в деревянной кадке с дубовым листом.
Все свое, все сделано руками. Ничего покупного, что можно было вырастить самой. Агриппина была невысокая, коренастая, плотно сбитая. Такой была с молодости, и годы ее не иссушили и не согнули, только добавили веса в движениях, сделали их медленнее, обдуманнее.
Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, всегда убраны под платок. Она его не снимала даже дома, только на ночь. Руки рабочие, широкие ладони, крепкие пальцы с постоянно обломанными ногтями, кожа задубевшая, потрескавшаяся на костяшках от воды, земли и мороза. Такими руками хорошо и тесто месить до гладкости, и чугун с плиты снимать без прихватки, и лопату держать по восемь часов без мозолей.
Мозоли давно превратились в кость. Лицо строгое, морщины глубокие, но не старческие, а заработанные, каждая по делу. Эта от того года, та от другого. Губы обычно сжатые, не от недовольства, просто такой покрой лица, расслаблялись только, когда улыбалась, а улыбалась она редко.
Смотрела всегда прямо, не отводила глаз ни от участкового, ни от председателя колхоза Лукьяна Федоровича. Это был мужик хитрый, любивший давить авторитетом, но с Агриппиной это не работало. Не отводила глаз и от Бога, в которого верила тихо, без церкви, своим умом. Разговаривала с ним по-своему, без свечей и молитвенника, просто сама с собой, вечером, когда все дела сделаны и можно наконец сесть.
Война и одиночество
Мужа Степана забрала война в сорок первом, в июле, на двадцать второй день после начала. Ушел на третий день мобилизации. Агриппина проводила его до ворот, дальше он не велел. Сказал, что Коленька малой, нечего ребенку видеть, как отец уходит на войну и не оборачивается.
Степан сказал: «Вернусь». Не обещал срок, не говорил когда, просто «вернусь», как говорят о чем-то несомненном. Обнял ее и Коленьку, ушел. Четырнадцать писем пришло за два года, она их знала наизусть все до последней запятой.
В сорок третьем году перестали приходить, сначала просто долго не было, потом пришел похоронный лист. Пал смертью храбрых под Харьковом, в июле сорок третьего. Агриппина прочитала, сложила ровно вчетверо, убрала в ящик комода под связку писем, закрыла ящик. Вышла во двор.
Задала сено козам, подоила корову, поставила варить картошку. Больше не плакала. Не потому что не любила: любила, и любовь никуда не делась. Она просто переместилась, стала частью ее самой, частью того, как она ходила и дышала.
Но плакать было некогда, Коленьке семь лет, хозяйство на руках, война идет. Давать себе волю выть в подушку по ночам — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Коленька вырос нормальным, не блестящим, не особенным, просто нормальным, работящим, неглупым. В пятьдесят втором ему исполнилось восемнадцать, он получил паспорт, собрал вещи в один чемодан и уехал в Харьков.
Там давали общежитие и хороший оклад на машиностроительном заводе. Он заранее написал, ему ответили, все было договорено. Агриппина собрала ему еды в дорогу, проводила до автобуса, помахала вслед. Писал редко: открытки на праздники, на Первое мая и Седьмое ноября, и пару раз в год письмо.
Приезжал еще реже. Раз в год, летом, на несколько дней помогал немного по хозяйству, ел ее еду, спал в своей бывшей комнате и уезжал обратно. Агриппина не обижалась вслух. Соседке Клавдии как-то сказала, что сына растила для жизни, а не для себя, пусть живет.
Значит, вышло правильно. Клавдия сочувственно покачала головой. Агриппина не стала ничего объяснять, да и что тут объяснять. Одиночества она не боялась.
Боялась другого, что силы уйдут раньше, чем успеет все сделать. Огород, скотина, дрова, крыша — все требовало рук, и рук постоянно не хватало. Были задачи, которые одна женщина физически решить не могла. Бревно для ремонта не поднять, жерди для забора не заготовить в одиночку, крышу не перекрыть без второго человека на стремянке.
Она делала, что могла, остальное копилось. Тем летом пятьдесят четвертого года все навалилось разом, как будто подождало, пока станет особенно тяжело, и навалилось. Крыша начала течь на кухне после зимы, когда снег лежал долго и тяжело. Забор у огорода повалился после майских дождей.
Земля размокла, и столбы, подгнившие снизу еще с зимы, просто легли. Дров на зиму заготовлено меньше половины нормы: весной что-то не сложилось, потом болела спина неделю, потом одно, потом другое. Агриппина смотрела на все это и считала в уме, что успеет сама, а что нет. Сколько стоит нанять мужика из Миргорода, там был один, Прохор, брался за всякую работу по хозяйству.
Прикинула, на Прохора денег не было. Были деньги отложены на зиму, на керосин и соль, и мало ли на что еще. Трогать их она не хотела. Точнее, деньги были, но не те, что можно тратить.
Тяжелый август и нежданные гости
Август стоял душный и злой. Такой август случается в Полтавской области раз в несколько лет. Жара приходит в середине июля и стоит мертвой хваткой до самого сентября, без единого настоящего дождя. Земля потрескалась, трещины шириной в два пальца, глубиной в ладонь.
Трава пожухла и пожелтела еще в июле. Лопухи у забора, которые обычно стояли сочные и темно-зеленые, скрутились и побурели. Огород поливать приходилось дважды в день, утром до жары и вечером после нее. Иначе томаты горели прямо на кустах, а огурцы делались горькими и скрученными.
Воду она носила от колодца ведрами на коромысле. Колодец был в тридцати шагах от дома. Каждый раз два ведра — тридцать литров. За один полив огорода — восемь-десять ходок. За день — пятнадцать-двадцать.
К вечеру спина не разгибалась…
