Он сидел, смотрел на нее. Агриппина вернулась к плите. Больше они к этому разговору не возвращались. Через неделю Николай пришел снова.
Гриша вышел к нему сам. Разговор был короткий: Гриша покачал головой. Николай настаивал. Гриша снова покачал головой, повернулся и пошел к дому.
Николай постоял, сплюнул в снег и ушел. Больше не приходил. В марте произошло два важных события. Семен написал письмо в комиссию по реабилитации.
Попросил у Агриппины бумагу и конверт, объяснил зачем. Она дала, не комментируя. Письмо ушло в область, но ответа не было ни в марте, ни в апреле, ни в мае. Каждую неделю Семен ходил пешком до Захаровки на почту.
Пять километров туда, пять обратно. Каждый раз возвращался без письма. Говорил коротко: «Нет пока». И шел работать.
Агриппина наблюдала и думала, что вот оно, настоящее терпение. Не когда страдаешь и ждешь, а когда ждешь и живешь, как будто все уже решено. И тогда же, в марте, Тихон заговорил снова. Они были вдвоем на кухне поздно вечером.
Агриппина пекла хлеб, Тихон плел корзину из ивовых прутьев. Вдруг сказал, не поднимая головы: «Я знаю, где Нина». Агриппина остановилась с тестом в руках. Тихон объяснил, что написал через знакомого еще в декабре, когда она дала ему листок.
Знакомый навел справки через черниговские связи. Ответ пришел в марте на почту в Захаровку. «Нина живет в Чернигове. Замужем с пятьдесят второго года, муж военный, лейтенант, адрес точный».
Агриппина спросила: «Ты написал ей?». Тихон сказал: «Нет». Агриппина спросила: «Почему?». Тихон смотрел на прутья.
Сказал медленно: «Она прожила без меня одиннадцать лет. Выросла, замуж вышла, живет своей жизнью. Зачем я ей, человек с такой справкой? Только помешаю».
Агриппина вытерла руки о передник, подошла к столу, встала напротив. Сказала: «Тихон, она не обязана тебя принять. Не обязана хотеть видеть. Это ее право, и ты не можешь его у нее отобрать».
«Но ты и не можешь решить за нее, что она не захочет. Это ее решение, не твое. Твое дело — написать. Дать ей возможность решить самой, так что напиши».
Тихон молчал долго. Смотрел на корзину в руках. Потом встал, пошел в горницу. Вернулся с тем листком, который Агриппина давала ему в ноябре, помятым, с записями.
Сел за стол, взял карандаш. Положил листок перед собой. Посмотрел на Агриппину, она кивнула. И он начал писать.
Двадцать лет спустя
Вот что важно понять, прежде чем я расскажу, чем все кончилось. Эта история не стала сказкой, никто не разбогател. Никто не уехал в большой город на блестящую новую жизнь. Не было торжественного момента, когда добро победило, и все встало на свои места. Была просто жизнь.
Медленная, обычная. Но другая, чем до этого. Нина ответила Тихону через два месяца. Конверт пришел на почту в Захаровку. Семен принес его по дороге.
Тихон взял конверт и держал нераспечатанным. Агриппина видела, как он стоит у окна и держит его минут пять. Потом ушел в горницу, закрыл дверь. Вышел через час.
Ничего не сказал за ужином, но Агриппина заметила. Ел немного быстрее. И один раз поднял глаза от тарелки и посмотрел в окно. Письмо было коротким.
Несколько строк, выверенных, осторожных. Нина написала, что письмо получила. Живет хорошо, есть дочь Таня, три года. Муж — хороший человек. В конце один вопрос: «Ты здоров?».
Тихон читал это письмо много раз. Агриппина видела, как он доставал его по вечерам. Раскладывал на коленях, смотрел. Не перечитывал по строкам, а просто смотрел.
Как смотрит человек на что-то, во что долго не верил, а оно взяло и оказалось настоящим. Они начали переписываться редко, раз в два-три месяца. Нина писала осторожно, с вопросами. Тихон отвечал еще осторожнее, коротко, но отвечал каждый раз, без пропусков.
В пятьдесят восьмом Нина приехала. Написала заранее: «Буду в конце мая, на три дня, если не против». Тихон принес письмо Агриппине, та прочитала и кивнула: «Пусть приезжает. Комнату подготовим».
Нина приехала на автобусе. Высокая, темноволосая, с прямой спиной, лет двадцати трех. На Тихона похожа: та же жилистость, те же темные внимательные глаза, тот же способ смотреть. Прямо, без виляния, без давления…
