Братишка пяти лет плакал постоянно, потому что хотел есть. Гриша пошел на рынок. На лотке лежала буханка, теплая, от нее шел пар. Он взял ее и побежал.
Поймали у ворот. Не посадили, так как было семь лет, малолетний. «После этого что-то щелкнуло, — сказал Гриша, — не сразу, постепенно. Начал понимать: когда очень надо и нет другого пути, можно взять».
«Эта мысль удобная, а остановить ее потом трудно, потому что нужда и безвыходность всегда найдутся, если хочешь их найти». Говорил без оправданий. Сказал прямо: «Я поступал неправильно. Не только потому что голодал, просто не нашел другого пути».
«Теперь ищу». Агриппина ответила: «Здесь найдешь скорее, чем в городском бараке». Гриша посмотрел на нее. Не ответил, но отвел взгляд так, как отводят, когда слово попадает точно в цель.
Тихон в те вечера молчал, слушал, смотрел на огонь. В декабре она рассказала про Степана. Гриша спросил: «А у вас с мужем как все было?». Агриппина подняла голову и потом начала рассказывать.
Как познакомились: ей восемнадцать, ему двадцать, сельскохозяйственная ярмарка в Миргороде. Он заговорил с ней сам, прямо, и ей это понравилось. Поженились через год. Степан был человеком обстоятельным и немного смешным одновременно.
Мог час объяснять, почему надо складывать поленницу именно так. Мог засмеяться посреди серьезного разговора. Говорил то, что думал, всегда. Это было иногда хорошо, а иногда нет.
Рассказала про то, как он уходил в сорок первом. Она держала Коленьку на руках, Степан обнял их обоих, поцеловал сначала сына, потом ее. Сказал: «Вернусь. Не вернусь, если не повезет».
Просто «вернусь», как говорят о несомненном, и ушел за угол. Она не плакала, пока он видел. Как только скрылся, заплакала. Коленька не понимал, почему мама плачет, папа же вернется.
Она вытерла глаза. Сказала: «Да, вернется, конечно». В кухне стало тихо. Семен закрыл книгу, а Гриша перестал резать по дереву.
Потом Тихон сказал тихо, почти себе: «Моя жена тоже умерла дома, пока я был на фронте. Как будто я ее оставил, хотя не оставлял». Агриппина посмотрела на него и не сказала ничего. Пересела чуть ближе к печке.
И они все четверо сидели в этой тишине долго. Полной тишине, как бывает, когда люди сказали достаточно и больше слова не нужны. Этого никто не ждал. К февралю пятьдесят пятого жизнь уже встала на колею, не ту, что была у каждого до, а новую, общую.
Утром была работа, вечером посиделки у печки, а воскресенье было чуть свободнее. Агриппина научилась понимать, когда кому нужно молчание, а когда слово. Они научились понимать ее. Зима к февралю стояла крепко, морозы по ночам опускались до двадцати пяти.
Дерево в стенах потрескивало. Первое дело утром — протопить. Жизнь шла ровно, без скандалов, без происшествий. И вот в один из февральских дней к воротам подошел незнакомый мужик.
Агриппина увидела его из кухонного окна. Стоял у ворот, не стучал, просто стоял и смотрел на двор. Одет по-городскому, но бедно: пальто казенного покроя, шапка с развязанной завязкой. Ботинки кожаные, летние, а на дворе февраль, и он явно мерз.
Лицо острое, глаза быстрые. Смотрел на дом, на окна, на сарай, оценивал. Через минуту из хлева вышел Гриша с пустым ведром. Увидел мужика, остановился.
Они разговаривали у ворот: мужик снаружи, Гриша изнутри. Агриппина смотрела из окна. Мужик говорил, жестикулировал, убедительно, но не агрессивно. Гриша держал ведро, смотрел в землю и стоял неподвижно.
Через четыре-пять минут мужик ушел. Гриша постоял, смотрел ему вслед, потом пошел в дом. Поставил ведро, не снял полушубок, сел за стол. Агриппина сидела напротив, смотрела, ждала.
Гриша молчал долго. Потом сказал: «Это Николай. Мы с ним в лагере пересекались в Донецкой области, сорок восьмой год. Из наших, из таких же».
Агриппина спросила, зачем он приходил. Гриша ответил, что тот зовет на незаконный заработок на складе. В Миргороде на краю города есть промышленный склад, сторож один, старый, по ночам спит. Там лежат инструмент, цветной металл, резина.
Николай говорит, что все просчитано, чисто, но ему нужен опытный человек. Агриппина не сказала ничего, только смотрела на Гришу. Гриша поднял на нее глаза. Сказал: «Я пришел тебе сказать, сам не понимаю зачем, просто сказал».
Агриппина молчала минуты три. Гриша сидел и ждал, не добавлял деталей, не оправдывался. Просто ждал. Потом она встала, пошла к плите.
Взяла ложку, помешала в кастрюле, там варился суп, который мешать не нужно было. Постояла спиной к нему. Сказала: «Зачем ты мне это рассказал?». Гриша помолчал, потом ответил медленно: «Потому что если пойду, ты будешь знать».
«Не хочу, чтобы ты потом думала. Он ничего не говорил, значит, ничего не было. Хочу, чтобы ты видела: было. И я тебе сказал, и ты знаешь».
Агриппина повернулась, посмотрела на него, потом сказала: «Гриша, ты уже нашел». Гриша не сразу понял, а потом по тому, как изменилось его лицо, понял. Вспомнил ее ноябрьские слова: «Здесь найдешь скорее, чем в городском бараке». Найдешь что — она тогда не уточнила, а теперь он понял…
