В доме было тихо, потом в дверях появился Тихон. Остановился на пороге и спросил тихо: «Можно?». Она кивнула. Он вошел, сел на лавку напротив и молчал.
Агриппина продолжала штопать и не торопила его. Потом он начал говорить, и говорил долго. Дольше, чем за все время до этого суммарно. Рассказал про Машу, как познакомились летом тридцать девятого в Чернигове.
Маша была невысокая, круглолицая, громко смеялась. Поженились через год, а в сорок первом он ушел на фронт. Маша была беременная, почти восемь месяцев. Нина родилась в сентябре сорок первого, когда он уже был под Киевом, и он узнал об этом из письма.
Письма шли по три месяца. Маша писала подробно, как Нина растет, что умеет. Нина поползла, пошла, сказала первое слово «папа», хотя отца никогда не видела. В феврале сорок четвертого Маша провалилась под лед на реке, когда шла за водой.
Вытащили, но она промокла насквозь в мороз под двадцать. Слегла, медика не было, дорога была занесена. Через семь дней умерла. Нине тогда было девять лет.
Тихон написал командиру рапорт в тот же день, просил десять дней. Хотел отвезти дочь к сестре в Чернигов. Командир был нормальный человек, но сверху давили. Дезертирство в части участилось, нужна была строгость, поэтому он не подписал.
Сказал подождать две недели, обещал попробовать. Тихон ждал еще неделю, потом еще одну. Прошел месяц, и Тихон ушел ночью. Добрался до Чернигова, нашел Нину у соседки.
Нина была худая, молчаливая. Увидела его, не заплакала, просто вцепилась в рукав. Он отвез ее к сестре, пробыл там четыре дня, убедился, что берут и кормят. Нина спросила, когда он вернется, и он ответил, что скоро.
Обратная дорога заняла шестнадцать дней, потому что поезда стояли, а мосты были разбиты. Вернулся в часть, а его уже записали. Командир принял его, смотрел в стол. Сказал тихо: «Я ничего не мог сделать».
Тихон сказал: «Я понимаю». Ему дали десять лет. Нина писала первые четыре года детским почерком с рисунками на полях, потом реже. В сорок восьмом пришло одно письмо, и все, тишина.
Тихон говорил ровно, без слез. Давно уже выговорил все, что было. Но Агриппина слышала не в голосе, а в чем-то другом, в том, как он смотрел на свои руки, пока говорил, что боль никуда не делась. Просто убрана туда, куда он ее убрал.
Когда он замолчал, Агриппина положила штопку на стол. Встала, пошла в комнату, достала из ящика комода лист бумаги и карандаш. Поставила перед Тихоном и сказала: «Пиши». Имя дочери, год рождения, последний адрес сестры, имя сестры.
Сказала: «У меня есть человек в Миргороде. Он помогал с одним таким запросом, посмотрим». Тихон смотрел на бумагу долго. Как смотрит на что-то, во что не сразу верит.
Потом взял карандаш. Агриппина вернулась к штопке и не смотрела на него. Слушала, как скрипит карандаш по бумаге. Думала, вот что значит дать человеку не жалость, а дело.
Жалости у него хватало, своей и чужой. А дела не было. Ноябрь пришел в один день: вечером еще была земля, а утром уже снег. Так продолжалось до апреля с короткими оттепелями, когда с крыш начинало капать, но потом снова схватывало морозцем.
Нужно было переселить мужчин из сарая в дом. Без долгих разговоров Агриппина принесла им постельное белье. Семену поставила раскладушку у стены в горнице. Гриша и Тихон соорудили лежанки из досок, набили тюфяками.
Было тесно, но тепло. Тихон без слов пошел и протопил горницу заранее, набил печь березой. К вечеру стояло сухое, ровное тепло. Зима устроила жизнь по-другому.
Летом работа не давала думать, а зимой работа была, но она шла медленнее. Скотина, дрова, вода, снег — к обеду, как правило, все было готово. И оставались вечера, длинные, темные, с пяти часов уже наступала ночь. Они сидели у печки.
Первые недели молчали больше, чем говорили. Агриппина штопала или вязала. Семен читал, так как она разрешила брать книги с полки: Шевченко, Франко, Коцюбинский. Брал по одной, читал внимательно, ставил точно на место.
Гриша резал из дерева ложки с резным черенком, миски, маленькую лошадь с прорезанной гривой. Поставил на подоконник, ничего не сказал. Тихон смотрел на огонь через приоткрытую заслонку и иногда по часу не двигался. Потом однажды вечером Семен сам начал говорить.
Рассказал про тот день в сорок шестом году. Курилка у второго корпуса, их было трое: он, Васька Рябов с его участка и еще один из литейного. Говорили про карточки, так как нормы снова урезали, и хлеба стало меньше, чем в сорок пятом. Семен тогда сказал устало между затяжками: «Скоро совсем жрать нечего будет, как в тридцать третьем».
Просто сказал, не как призыв, просто устал, как человек вслух. Через две недели пришли за Семеном. Васька написал подробный донос с датой и формулировкой. Семен говорил без ненависти.
Сказал в конце: «Я долго думал, почему Васька. Он был неплохой мужик, в общем-то. У него дочка маленькая, жена болела. Думаю, испугался».
«Решил написать первым, чтобы показать лояльность, застраховаться. Это не оправдание, но объяснение». Агриппина слушала и думала про Степана. Степан тоже говорил лишнее иногда, но ему повезло: в сорок первом ушел на фронт.
Через несколько вечеров заговорил Гриша. Вспомнил тридцать третий год. Ему было семь лет, когда отец умер в марте, просто лег и не встал. Мать лежала с отекшими от голода ногами…
