Подпись: «С моим любимым». Дата публикации — две недели назад. В тот вечер Дима сказал мне, что едет на корпоратив.
Я прочитала сообщение от Ирины, стоя в коридоре в пальто, когда только пришла из магазина, а Артем еще в ботинках просил помочь их снять. Я сняла с него ботинки, расстегнула его куртку, отправила к деду: «Посиди, малыш, сейчас». Зашла в ванную и закрылась на защелку.
Стояла и смотрела на свое лицо в зеркале. Не плакала. Просто смотрела.
«Корпоратив», — эхом пронеслось в голове. Артем постучал в дверь: «Мама, ты там?» «Да, солнышко, — сказала я ровно. — Я сейчас».
Я умыла лицо холодной водой. Открыла защелку. Вышла.
В комнате Геннадия Павловича Артем уже залез на кресло рядом с дедом и показывал ему новую машинку. Красную, с открывающимися дверями. Свекор смотрел на внука.
Потом он поднял глаза на меня. Он сразу все увидел. Я не знаю как, лицо у меня было спокойное, я умею держать лицо, но он сразу увидел.
Долго смотрел. Потом медленно потянулся к планшету. Набирал долго, я ждала.
Он повернул экран ко мне. Три слова: «Я все знаю». Я смотрела на эти три слова.
Артем в это время гудел машинкой и не замечал нас. За окном шел снег. Тот самый снег, который идет в декабре тихо и равномерно, как будто засыпает все, что не нужно.
Я взяла планшет. Написала в ответ одно слово: «Давно?» Он взял планшет обратно.
Набрал ответ, показал. «Четыре года». Я положила планшет на тумбочку.
Встала. Сказала Артему: «Пойдем ужинать, сынок». Взяла его за руку.
Вышла из комнаты. На кухне поставила воду греться. Нарезала хлеб.
Разложила тарелки. Делала все это методично, привычно, как делаешь в тысячный раз то, что делаешь каждый день. «Четыре года», — стучало в висках.
Артем болтал о машинке. Я отвечала, кивала, улыбалась. Налила ему чай.
Порезала сыр. Вода закипела. Четыре года лжи.
Утром я зашла к свекру с завтраком, как всегда. Поставила поднос на тумбочку. Придвинула столик.
Он уже не спал, лежал и смотрел в потолок, но когда я вошла, повернул голову. Мы помолчали. Это у нас тоже было.
Умение молчать рядом, не заполняя тишину искусственно. Я научила его этому нечаянно, а он меня — намеренно. Потом я взяла планшет и написала.
«Как вы узнали?» — набрала я. Он взял устройство из моих рук. Долго держал, не набирая ничего.
Я не торопила. За окном было раннее утро, серое, тихое, снег за ночь лег новый и чистый, и на карнизе сидела птица, название которой я не знала. Наконец он начал набирать.
Медленно, с исправлениями. Я читала по мере того, как появлялись буквы: «Дима забывал выходить из почты на ноутбуке. Я видел».
Я смотрела на экран. Потом написала: «Когда?» Он ответил быстрее, чем обычно.
Видно, эти слова давно ждали. «Год назад», — высветилось на экране. Год назад.
Значит, он знал все это год и молчал. Смотрел на меня каждый день, пока я носила завтраки, делала упражнения, читала ему вслух, и знал. И молчал.
Я написала: «Почему не сказали мне сразу?» Он взял планшет, долго смотрел в экран, не набирая. Потом все-таки написал, медленно, несколько раз исправляя.
«Не мог защитить тебя. Был беспомощен, стыдно. Потом решил, что сделаю иначе».
Я перечитала это трижды. «Сделаю иначе», — эхом отдалось в голове. «Как иначе?» — спросила я вслух.
Он не ответил на этот вопрос. Только посмотрел на меня. Долгим, внимательным взглядом.
Я встала, поправила его одеяло, сказала: «Ешьте, пока не остыло». Он кивнул. Я вышла и закрыла за собой дверь.
В коридоре постояла секунду, потом пошла будить Артема. Я думала об этом весь день, и следующий, и еще несколько дней после. Думала, как это выглядело изнутри.
Лежать и знать. Читать переписку сына. Случайно, он не хотел.
Ноутбук стоял открытым на тумбочке, потому что Дима просто забыл выйти из почты перед тем, как уйти, по обычной своей рассеянности. И смотреть на экран. И читать.
И не иметь возможности ни крикнуть, ни позвонить, ни встать и пойти поговорить. Просто лежать. И знать.
Я работала с людьми, которые не могли говорить. С детьми, в основном, но бывали и взрослые после травм. Я знала это чувство изнутри.
Не свое, но виденное так близко, что казалось почти своим. Когда слово есть, оно внутри, ты его слышишь, ты знаешь, что хочешь сказать, но не можешь. Стена: прозрачная, непробиваемая.
Он прожил с этим год, а потом начал делать что-то иначе. Что именно, я еще не знала, но чувствовала. За этим словом стояло что-то большее, чем просто утешение.
На пятый год ухода Геннадий Павлович попросил меня сделать альбом. Не попросил вслух, а написал на планшете: «Хочу альбом, фото за год, каждый месяц». Я поняла, что он имеет в виду.
Те снимки, которые я делала тихо, на телефон. Артем с машинкой у его колен. Первый шаг по коридору с ходунками.
Занятия с рукой у окна. Я распечатала их сама, в фотоцентре у метро. Подписывала месяц и год карандашом на обороте.
Альбом получился толстым, пятьдесят с лишним снимков за год. Я купила темно-зеленую обложку, наклеила буквы на титульную страницу, отнесла ему накануне его дня рождения. Собрались все.
День рождения Геннадия Павловича был поводом, который никто не мог пропустить публично, хотя приезжали с таким видом, будто делали большое одолжение. Константин подарил умные часы: дорогие, плоские, с тонким ремешком. Они были рассчитаны на левое запястье.
Логично: здоровая рука. Но застежка была такая маленькая, что одной рукой с ней не справиться. Геннадий Павлович подержал их и отложил.
Константин объяснил, как они работают, долго и с воодушевлением. Свекор слушал с видом человека, которому объясняют устройство вещи, которой он никогда не воспользуется. Никита подарил коньяк: «Символически, пап, ну, понюхай хоть».
Раздался смешок. Алла при этом смотрела в телефон. Регина накрыла стол: быстро, красиво, с фотографиями в процессе.
«Обожаю этот праздник», — написала она в соцсети с хэштегом «семья» и снимком, на котором была сама, красивая, на фоне торта. Геннадия Павловича в кадре не было. Я принесла его любимый суп, куриный, с домашней лапшой, которую он ел с удовольствием еще с тех пор, как начал есть нормально.
И отдала альбом. Он взял альбом обеими руками: правая уже слегка слушалась, держать мог. Открыл….
