Чуть уверенней. Артем тогда начинал ходить. Смешной, пухлый, он падал и поднимался с совершенно деловым видом.
Дедушки он не боялся совсем. Заходил в комнату без стука, залезал на кресло рядом, показывал ему свои вещи: машинку, книжку с картинками. Однажды принес блестящий камешек с улицы и торжественно вложил в здоровую руку Геннадия Павловича.
Тот держал этот камешек и смотрел на внука с таким выражением, которое я больше нигде у него не видела. Мягким, открытым, совсем другим. Я фотографировала их иногда тихо, на телефон.
Артем смотрит в окно и что-то объясняет деду, а дед слушает с серьезным видом, как взрослые слушают важные разговоры. Или Артем спит у него на коленях, пристроив голову на подлокотник кресла, а Геннадий Павлович сидит прямо и не двигается, только смотрит вниз с таким осторожным выражением, как смотрят на спящих детей. Эти снимки я хранила отдельно.
Не знала зачем, просто чувствовала, что они важны. Дима жил рядом с нами, в том смысле, что спал в нашей спальне, ел за нашим столом, иногда заходил к отцу поговорить. Разговоры были короткими.
Дима нервничал в комнате отца, торопился, говорил быстро, а потом уходил. Геннадий Павлович смотрел ему вслед. Я не умела читать этот взгляд, тогда не умела, но потом научилась.
Однажды вечером Дима забыл телефон на кухне. Он ушел в душ. Телефон остался на столе экраном вверх, и когда я проходила мимо, он завибрировал.
Пришло сообщение. Я не читала, только увидела имя отправителя, пока экран не погас: «Вика» и простой круглый смайлик. Я постояла над этим телефоном несколько секунд, потом взяла и перевернула его экраном вниз.
Пошла укладывать Артема. Может, коллега. Может, я устала и все преувеличиваю.
Может, просто имя. Я умела убеждать себя, тогда еще умела. Гости разошлись поздно.
Алла дольше всех задержалась у зеркала в прихожей, поправляла прическу, говорила что-то про замечательный вечер, смотря при этом не на меня. Регина уходила, держа рукой колье, будто боялась его потерять. Константин пожал мне руку на прощание, крепко, по-деловому, и сказал «С праздником» так, как говорят «до свидания».
Дима уехал за хлебом. Было около одиннадцати вечера. Я ничего не сказала.
Артем спал. Геннадий Павлович лежал у себя. Я заглянула в его комнату.
Он не спал, смотрел в потолок, но когда я вошла, повернул голову и долго смотрел на меня. Я пожелала спокойной ночи и закрыла дверь. Кухня была в обычном послепраздничном беспорядке: стаканы, тарелки, чьи-то забытые салфетки.
Я собирала посуду, а коробка стояла на краю полки там, куда я ее отнесла в самом начале вечера. Я взяла ее, чтобы убрать в шкаф. И вдруг почувствовала, что она тяжелее, чем должна быть, заметно тяжелее.
Я потрясла ее. Внутри что-то тихо, едва слышно шуршало. Я сняла крышку.
Кастрюля лежала внутри, обложенная упаковочным картоном. Это была обычная толстостенная кастрюля, хорошая, дорогая. Я приподняла ее и увидела под ней плотную картонную подложку.
Я подняла подложку. Там лежали два конверта. Один был просто белый, заклеенный.
На нем моим именем, корявым незнакомым почерком было выведено: «Татьяне». Второй, побольше, был плотным. На нем аккуратным, профессиональным почерком было написано: «Нотариус Зинаида Аркадьевна, копия».
И чуть ниже стояла дата. Но она была заштрихована темным маркером, намеренно, так, чтобы нельзя было прочесть. Я стояла над этой коробкой в пустой кухне, часы на стене показывали почти полночь, и где-то в городе мой муж ехал за хлебом.
В руке у меня было два конверта, и я не понимала ровным счет ничего. Я не открыла их той ночью. Стояла над коробкой, держала бумаги в руках и в какой-то момент поняла, что просто не готова.
Не физически, а морально. Как будто внутренний голос сказал: «Не сейчас». Не в эту ночь, когда муж исчез за хлебом в одиннадцать вечера, а на кухне еще витает чужой аромат, остатки праздника, который был совсем не праздником.
Я убрала конверты обратно под картонную подложку. Закрыла коробку. Отнесла в спальню, поставила на верхнюю полку шкафа и закидала сверху стопкой старых журналов, которые давно собиралась выбросить.
Да все руки не доходили, а теперь они пригодились. Потом легла. Смотрела в потолок.
Дима вернулся около часа ночи. Без хлеба. Я не спросила.
Он лег рядом, повернулся к стене и через несколько минут задышал ровно, или сделал вид, что задышал. Я лежала, слушала это его дыхание и думала. Может, там просто какие-то старые бумаги: документы на квартиру, которые свекор хранил и решил передать.
Может, я все преувеличиваю. Может, я просто устала, и усталость делает из обычных вещей загадки. Я умею убеждать себя, тогда все еще умела.
Планшет появился на втором году ухода. Я купила его в марте, дождливом, слякотном, когда снег уже не белый, а серый и тяжелый, как намокшая вата. Геннадий Павлович попросил об этом письменно.
Он написал на листке бумаги левой рукой, медленно, буква за буквой: «П.Л.Н.Ш.». Потом дописал: «Б.Л.Ш.К.Н.П.». Я поняла не сразу.
Переспросила. Он повторил по буквам, терпеливо, с тем видом, с которым терпеливые люди объясняют нетерпеливым очевидные вещи. «Планшет с большими кнопками», — догадалась я.
Он закрыл глаза медленно. Это было его «да». Давно уже устоявшийся знак.
Быстрое моргание означало «нет», медленное закрывание — «да». Мы выработали эту систему в первые недели, когда я поняла, что ему мучительно каждый раз кивать головой. Шея устает, и это унизительно — кивать, как ребенок.
Дмитрий, когда я сказала о просьбе отца, хмыкнул: «Зачем тебе, пап? Ты же не напишешь нормально». Я купила планшет на следующий день.
Хороший, с большим экраном, с крупными буквами в настройках. Нашла приложение для набора текста, где кнопки были размером с ладонь. Принесла, включила, показала, как пользоваться.
Геннадий Павлович долго смотрел на экран. Потом начал набирать. Медленно.
Левая рука слушалась лучше, чем вначале, но все равно не слушалась совсем. Одна буква, пауза, еще буква, опечатка, исправление, еще буква. Я сидела рядом и ждала.
Наконец он повернул планшет ко мне. На экране было написано «СПСБ». Я не поняла сначала.
Смотрела. Потом он медленно и точно ткнул пальцем в меня. «Спасибо?» — переспросила я….
