Это было правильное решение: не торопиться, не вселяться в пустой гулкий простор сразу, а дать себе время. Артем ходил смотреть новую квартиру дважды. Первый раз он был серьезным, с видом эксперта заглядывал во все углы, стучал по стенам и зачем-то проверял, как открываются окна.
Второй раз, уже освоившись, он сразу прошел в меньшую комнату, встал посередине и сказал: «Это моя». «Твоя, — подтвердила я. — Какой цвет стен хочешь?» Он думал долго.
Потом сказал: «Как небо». «Голубой?» — уточнила я. «Нет, как небо, когда облака: светлое, но не совсем белое», — объяснил он.
Мы купили краску вместе: светло-серую, почти жемчужную. Маляр управился за день. Артем стоял в дверях и смотрел, как сохнет стена, с таким лицом, с каким смотрят на действительно важные вещи.
«Хорошо», — сказал он наконец. Прямо как дед бы сказал: «Правильно». Я не спросила, почему он так решил, а просто кивнула.
Мы переехали в июне: вдвоем, Артем и я, привезя несколько коробок, его велосипед и мой чемодан с книгами. Дима забрал свои вещи раньше, пока нас не было в старой квартире. Я попросила сделать именно так: без встречи, без совместной сортировки имущества.
Он согласился без возражений. В первый вечер мы ели на полу, так как стола и стульев еще не было, а коробки стояли вдоль стен. Артем считал это настоящим приключением.
Он ел бутерброды и смотрел в открытое окно на парк, деревья и небо. «Мама, здесь хорошо», — сказал он. «Хорошо», — согласилась я.
Я подумала, что здесь лучше, чем там, но вслух сказала: «Здесь просто по-другому». Он пожал плечами с видом человека, принимающего сложные ответы, и взял еще бутерброд. За окном шумели тополя под июньским ветром, и пахло листьями и нагретым асфальтом.
Кастрюля стояла на плите — это была единственная вещь, которую я распаковала в первую очередь. Не потому, что собиралась готовить в тот вечер, а просто она должна была стоять на своем месте. Правильно было поступить именно так.
На работу я вернулась в сентябре, когда закончился мой почти трехлетний отпуск за свой счет. Заведующая позвонила еще в июле: «Таня, место держим, когда будешь готова — приходи». Я пришла первого сентября, вместе с детьми, которых родители привели на новый учебный год.
Кабинет был тот же: маленький, с низкими стульями и коробками с карточками на полках. В воздухе пахло пластилином и чуть-чуть старой бумагой. Я вошла, поставила сумку и огляделась.
Все было на своих местах, словно я никуда не уходила. Первым ребенком на приеме был четырехлетний мальчик, который не разговаривал. Мама привела его за руку, посадила на стул, а сама устроилась у стены.
Мальчик смотрел на меня исподлобья: темные глаза, плотно сжатый рот, и всем своим видом он показывал, что находится здесь не по своей воле. Я присела перед ним на корточки. Не на свой стул, а именно на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
«Привет», — сказала я. В ответ повисло молчание, и его взгляд не изменился. «Тебя как зовут?» — спросила я, и снова в ответ тишина.
«Меня зовут Таня, и мы с тобой будем разговаривать, — продолжила я. — Не сегодня, сегодня можно просто смотреть. Договорились?»
Мальчик моргнул один раз, медленно. Я сразу вспомнила Геннадия Павловича и то, как он медленно закрывал глаза в знак согласия. «Хорошо, — сказала я мальчику. — Значит, договорились».
Он смотрел на меня еще секунду, а потом едва заметно, одним уголком рта, улыбнулся. Мама у стены тихо выдохнула. Я знала это чувство и знала, как выглядит первый маленький шаг, такой тихий, что посторонний его даже не заметит.
Я точно знала, что за ним будет второй и третий. Всегда есть второй и третий шаги, если не торопить события. Дима забирал Артема по выходным, иногда в среду вечером.
Он приезжал вовремя и возвращал вовремя. Я открывала дверь, он стоял на пороге. Мы говорили про Артема, про расписание, про то, что у сына насморк и лучше его не купать.
Это были обычные родительские разговоры: коротко и строго по делу. Однажды Артем вернулся и сказал: «Папа плакал». Я не сразу ответила и спокойно поставила тарелку на стол.
«Бывает», — сказала я. «Почему он плакал?» — спросил сын. «Это его надо спросить, — ответила я. — Ты ведь тоже плакала?»
«Плакала, но это было уже давно», — призналась я. «Но теперь нет?» — уточнил он. «Теперь нет».
Он смотрел на меня серьезно, тем своим проницательным взглядом, который я всегда считывала безошибочно. Он проверял, правду ли я говорю. «Тебе хорошо?»
