Коробку он велел поставить прямо передо мной, на стол, между салатницей и вазой с нарезанным сыром. Дмитрий нес ее двумя руками, чуть неловко, будто стеснялся. Гости примолкли.
Я сразу почувствовала что-то не то: не по коробке, не по тому, как ее несли, а по тому, как замолчала Алла. Алла никогда не молчит просто так. Она молчит только тогда, когда ждет чего-то вкусного.
Регина к тому времени уже поглаживала новое колье: золотое, с темно-красным камнем, похожим на запекшуюся каплю. Она трогала его кончиками пальцев рассеянно, как трогают что-то привычное и драгоценное одновременно. Алла держала в руке ключи от машины, только что врученные, еще не освоенные, и время от времени как бы невзначай позвякивала ими.
За окном стоял вечер, плотный и серый, и на этом фоне золото Регины казалось особенно ярким. Коробку поставили. Это была обычная коробка, белый картон, никакого логотипа.
Я посмотрела на нее, потом на свекра. Геннадий Павлович сидел в своем кресле в дверях гостиной. Дмитрий вывез его специально, что случалось редко.
Обычно он оставлял отца в комнате, говорил, что ему там удобнее, хотя удобнее было, конечно, нам — не видеть кресла, не перестраивать разговор. Но сегодня свекор сидел здесь, среди гостей, и смотрел на меня. Я не сразу поняла его взгляд.
Сначала мне показалось, что он просто смотрит. Потом я увидела: нет, не просто. Что-то в этом взгляде было такое, отчего у меня перехватило горло еще до того, как я открыла коробку.
Он смотрел на меня так, как смотрят люди, которые знают что-то важное, но не могут сказать. Умоляюще. Как будто просил: подожди, подожди, я не могу объяснить сейчас, но подожди.
Я открыла коробку. Кто-то хихикнул. В повисшей тишине это прозвучало громко.
Кто-то кашлянул. Алла произнесла вполголоса, почти себе под нос, но так, чтобы все услышали: «Кастрюля, ну логично». Послышались негромкие, почти вежливые смешки.
Дмитрий смотрел в телефон. Кастрюля оказалась хорошая. С толстым дном, с крышкой, на удобной ручке.
Дорогая, даже если приглядеться. Но все равно это была кастрюля. На дне рождения, когда у одной невестки на шее новое колье, а у другой в руке ключи от машины, стоящей во дворе.
Я подняла глаза на Геннадия Павловича. Он не смеялся. Его взгляд не изменился.
Во взгляде читалось все то же немое послание: «Держись». Как будто за этой кастрюлей, за этим нелепым подарком было что-то, о чем знал только он. Как будто он говорил мне что-то, чего я пока не слышала.
Я улыбнулась. Сказала спасибо. Пошла на кухню.
Поставила коробку на полку и закрыла дверь. Оперлась спиной о холодильник и стояла так минуту одна, в своей же кухне, на своем же дне рождения, и просто дышала. Потом вернулась к гостям.
Я умею улыбаться. Семь лет брака научили. Мы познакомились с Дмитрием в очереди.
Это была обычная очередь в обычном сервисном центре. Та длинная, медленная, когда успеваешь перечитать все объявления на стенах и начать изучать чужие затылки. Он стоял передо мной, оборачивался каждые пять минут.
Не ко мне специально, а просто так, от нетерпения. В какой-то момент мы встретились глазами и оба засмеялись. Просто потому, что очередь не двигалась уже сорок минут, и это было абсурдно, а смеяться было единственным разумным ответом.
Он был высокий, немного растрепанный, в пиджаке, который сидел чуть криво. Говорил быстро и смешно, умел рассказывать обычные вещи так, что они становились историями. Мы простояли в той очереди еще час и вышли уже вместе.
Через полгода он сделал мне предложение прямо на кухне, среди немытой посуды, в старой футболке. Без колена, без ресторана. Сказал: «Тань, выходи за меня, а? Мне с тобой хорошо».
Я засмеялась и ответила: «Да». Это было восемь лет назад. Я была другим человеком.
Более легким, что ли. Или просто не знала еще, сколько всего умещается в слово «да». Свадьба у нас вышла небольшая, тихая.
Ресторан на двадцать человек, белое платье напрокат, торт с клубникой. Геннадий Павлович сидел во главе стола, строгий, в темном костюме, и почти не улыбался. Но он поднял бокал и сказал коротко: «Живите».
Тогда мне показалось, что он меня не принял. Потом я поняла: он просто такой. Слов у него было мало даже до болезни, но все они были весомые и точные.
Лишних фраз не водилось. Первые два года были хорошими. Не идеальными, конечно.
Мы ссорились, притирались, выясняли, кто моет посуду и почему нельзя оставлять мокрое полотенце на кровати. Это была обычная жизнь двух людей в одной квартире. Дмитрий работал в проектном бюро, а я вела частную практику как логопед для детей, в основном дошкольников.
Мне нравилась эта работа. Нравилось, когда ребенок, который месяц назад не мог выговорить «р», вдруг произносил звук чисто, уверенно, с таким видом, будто всю жизнь умел. Артем родился на третий год нашего брака.
Роды были трудные, долгие. Дима ждал под дверью и, говорят, побелел, когда его наконец позвали. Я видела его лицо, когда он держал сына в первый раз.
Такое открытое, настоящее лицо бывает у людей один раз в жизни. Я думала тогда, что теперь все будет хорошо. Думала, теперь мы семья по-настоящему.
Инсульт у свекра случился через восемь месяцев после рождения Артема. Звонок раздался ночью. Я кормила сына, а Дима спал.
Телефон завибрировал на тумбочке, и я успела подхватить его раньше, чем он разбудил мужа. Звонил Константин, старший брат. Голос у него был странный, плоский: «Таня, отцу плохо, скорая уже едет, разбуди Диму».
Мы доехали за двадцать минут. Геннадий Павлович лежал в реанимации. Правая сторона тела не слушалась…
