Четыре месяца в темноте не убили его наглость, только придали ей истерический, визгливый оттенок, как у собаки, которая лает из-за забора, зная, что забор её защищает. Только забора больше не было, и Влад, кажется, ещё не понял этого. Тимур молчал, смотрел на меня, на деревья, на муравейники.
Я видел, как он оценивает обстановку, как его мозг работает, просчитывая варианты. Выражение его лица менялось по мере того, как он понимал, что вариантов нет. Игорь плакал, тихо, беззвучно.
Слёзы текли по грязным щекам, и он даже не пытался их сдержать. Я сел напротив них на поваленное бревно, достал канистру с мёдом, поставил рядом, открыл. Запах мёда поплыл по поляне, густой, сладкий, тяжёлый.
И я заметил, как на ближайшем муравейнике шевеление усилилось, как первые разведчики побежали в сторону запаха, маленькие рыжие точки на зелёной траве. Я заговорил, тихо, спокойно, без крика, без надрыва, без того пафоса, который бывает в фильмах, когда герой произносит длинную речь перед поверженным врагом. Я говорил как человек, который объясняет простую вещь простыми словами, потому что это и была простая вещь.
Я сказал Владу, что он был за рулём, в измененном состоянии. Что он убил Григория Ивановича Мухина, учителя физики, 58 лет, жена, два сына. Что я за это сел на семь лет.
Что он обещал год, обещал, что мать будет в порядке, обещал, что Катя будет в порядке. Что мать умерла через полтора года, одна, без лекарств, без сына, без надежды. Что Катя оказалась в тяжелейшей зависимости и в рабстве, в моей квартире, которую они забрали.
Влад перестал орать, молчал, смотрел в землю. Я сказал Тимуру, что он нашёл меня и предложил сделку. Что он привёл адвоката, который работал на их отцов.
Что адвокат сделал так, чтобы я получил не год, а семь. Что два миллиона, которые мне якобы заплатили за молчание, ушли тому же адвокату за то, чтобы увеличить мой срок. Что Тимур знал это с самого начала.
Тимур не ответил. Смотрел на меня тем пустым взглядом, каким смотрит человек, которому нечего сказать, потому что всё правда. Я повернулся к Игорю.
Сказал, что он мог всё остановить. Что он сидел в машине трезвый. Что видел всё.
Что одно его слово, одно показание, одно предложение спасло бы меня, мою мать и мою Катю. И что он промолчал. Семь лет.
Потом я встал и взял канистру. Подошёл к Владу первому. Он задёргался, захрипел, попытался отстраниться, но стяжки держали намертво, а кедр не шевелился.
Я лил мёд медленно. На голову, на лицо, на шею, на грудь, на живот, на ноги, на ступни. Особенно на ступни и ладони, потому что Фёдорыч говорил, что муравьи начинают оттуда.
Влад орал так, что с ближайшей сосны сорвалась птица. Не от боли. Боли ещё не было.
От ужаса. Потому что он наконец понял. Наконец посмотрел на муравейники и понял.
Зачем мёд? Зачем деревья? Зачем лес? Зачем всё? Я облил каждого. Медленно. Тщательно.
Не пропуская ни сантиметра. Потом поставил перед каждым бутылку воды с трубочкой. Закрепил на ветке так, чтобы можно было дотянуться губами.
Сказал, что вода для того, чтобы они не умерли от жажды раньше времени. Что моя мать угасала долго. Что я хочу, чтобы они прочувствовали каждый час.
Влад перестал орать и начал шептать. Он предлагал деньги. Любые деньги.
Сколько скажу. Голос был мокрый, сломанный. Ничего не осталось от той наглой ухмылки, с которой он встретил меня в моей квартире в январе.
Я остановился. Посмотрел на него. Сказал, что он уже платил за моё молчание.
Два миллиона, из которых мать не получила ни копейки. И что теперь расчёт идёт по другому курсу. Потом я достал открытки.
Три белых картонки с чёрными буквами. Прикрепил степлером к коре над каждым. Над Владом: «Григорий Иванович Мухин, учитель, 58 лет, убит».
Над Тимуром: «Петрова Людмила Сергеевна, мать, 67 лет, умерла в одиночестве». Над Игорем: «Екатерина Данилова, 29 лет, живая, но сломленная». Сказал: «Читайте, пока можете».
Я собрал вещи. Канистру, пустую, мешки, скотч. Сложил в кузов.
Медленно, методично. Первый муравей заполз на ступню Влада. И Влад дёрнулся и завизжал тонко.
И этот визг улетел в лес и растворился в ней без следа. Потому что лес поглощает любой звук, любой крик, любую боль. Она слишком большая, чтобы ей было дело до троих людей, привязанных к деревьям.
Я сел в УАЗ, завел двигатель, и тогда заговорил Игорь. Тихо, сквозь слёзы. Он сказал, что я прав, что он мог сказать правду, мог остановить.
Попросил прощения. Я замер. Рука на ключе зажигания.
Тишина. Секунда. Две. Три.
Я сказал ему, что простил его. Семь лет назад. Каждый день прощал.
А потом увидел мать в земле и Катю в руинах. И прощение кончилось. Я уехал…
