29 — это сколько ей было, когда они начали забирать ее жизнь. Сейчас ей 36. Но на открытке я написал 29.
Потому что в 29 она еще была живая. А после 29 ее уничтожили. Просто забыли закопать.
Следующие три дня я провел в городе. Следил. Как учил Федорыч.
Не торопись. Смотри. Зверь сам покажет тебе свое слабое место.
Нужно только ждать. Я ждал и смотрел. Влад Дорохов каждую пятницу ходил в клуб «Платинум» в центре города.
Напивался до состояния мешка с картошкой и вызывал такси к заднему выходу, потому что у главного входа стояли камеры. А Влад не хотел, чтобы папины партнеры видели, в каком состоянии сын застройщика покидает заведение. Тимур Касимов каждый день ходил в тренажерный зал «Титан» на улице Промышленной и парковался на подземном паркинге, где камеры не работали третий месяц, потому что управляющая компания экономила.
Игорь Зайцев по вторникам ездил к любовнице в частный сектор на окраине в район, где фонари не горели, а соседи не совали нос в чужие дела, потому что район был такой, где свой нос лучше беречь. Три слабых места, три времени, три маршрута. Я записал все в блокнот, тем же маркером, которым писал открытки, а потом вырвал лист и сжег его над раковиной в Лехиной ванной.
Мне не нужен был блокнот. Мне нужна была память. А память у меня работала безупречно, потому что семь лет без телефона, без интернета, без экранов делают с мозгом удивительную вещь.
Он начинает работать так, как работал у людей сто лет назад, когда запоминать нужно было все, потому что записать было некуда. У Лехи в гараже я нашел все, что мне было нужно. Стяжки монтажные, пластиковые, широкие, которые используют электрики для кабелей.
Не порвешь руками, не перетрешь о кору, не перегрызешь зубами. Скотч строительный, серый, широкий. Три мешка черных, плотных, для строительного мусора.
Я знал, как действует специальное усыпляющее вещество, достал его надежно. Последний вечер перед началом я провел у Лехи на кухне. Мы пили чай и молчали.
Леха не спрашивал ничего, я не говорил ничего. Между нами стояла тишина, но это была не пустая тишина, а тишина двух людей, которые понимают друг друга без слов и которые знают, что некоторые вещи не нужно произносить вслух, потому что от произнесения они не станут ни правильнее, ни неправильнее. Они просто есть. Как гравитация.
Как зима. Как смерть. Перед тем, как лечь спать, я попросил Леху об одной вещи.
Единственной, в которую я его впутал. Я попросил его забрать Катю из моей квартиры, пока я буду занят. Не сейчас, а когда я скажу.
Отвезти к себе, накормить, дать выспаться. И потом отвезти в реабилитационный центр на Сосновой, я узнал адрес. Там берут 30 тысяч в месяц, у меня было 40, которые я заработал за 7 лет в промзоне.
И я отдавал их все на Катю, потому что мне они были уже не нужны. Мне больше ничего не было нужно, кроме канистры мёда, мотка стяжек и карты, нарисованной стариком-лесником на куске ватмана. Леха кивнул.
Спросил только одно: «Когда?». Я сказал, что позвоню. Он кивнул еще раз и ушел спать.
Я лежал на диване в Лехиной гостиной, смотрел в потолок и думал о том, что через несколько дней все закончится, так или иначе. Мне было спокойно. Нехорошо, не плохо, а именно спокойно, тем особенным спокойствием, которое приходит, когда ты принял решение и больше не мучаешься выбором.
Выбор — это самое тяжелое, что есть в жизни. Когда выбор сделан, становится легко. Даже если выбор страшный.
Даже если выбор последний. На тумбочке рядом с диваном лежали два конверта. Письмо матери, которое я не открывал.
И карта Федорыча. Я взял письмо. Повертел в руках, поднес к лицу.
Мне показалось, что оно пахнет матерью, ее духами, дешевыми. «Красная Поляна», которые она покупала всю жизнь. Но это, наверное, была просто фантазия, потому что бумага не может хранить запах полтора года.
А может и может, я не знаю. Я не специалист по запахам. Я специалист по боли и терпению.
Я положил письмо обратно. Не открыл. Не сейчас.
Потом. Когда закончу. Если останусь жив.
А я останусь, потому что я не собирался умирать. Я собирался жить. Жить.
И нести свой срок. Настоящий. Свой.
За свое, а не за чужое. И это будет первый честный срок в моей жизни. И в каком-то больном, вывернутом смысле это будет первый свободный день в моей жизни.
Утром я проснулся в пять. Выпил чай. Проверил УАЗ.
Канистра мёда, стяжки, скотч, жидкость для усыпления, тряпки, мешки, три бутылки воды с трубочками, три открытки, маркер, степлер. Фотография матери в нагрудном кармане. Письмо рядом.
Карта Федорыча в бардачке. Я завел двигатель и поехал. Охота начиналась.
Первым был Влад. Не потому, что он был главным, хотя он и был главным, а потому что пятница наступила раньше вторника и потому что Влад был самым предсказуемым из троих. Предсказуемость — это слабость, которую не видят те, кто привык жить по расписанию собственных удовольствий.
Когда ты семь лет ходишь в один и тот же клуб, напиваешься до одного и того же состояния и выходишь через один и тот же задний выход к одному и тому же месту, где ждет такси, ты не живешь. Ты ходишь по рельсам, и любой, кто захочет тебя снять с этих рельс, может сделать это с закрытыми глазами. Пятница, 11 вечера.
Я сидел в УАЗе на парковке за клубом «Платинум» в темном углу между мусорными баками и стеной соседнего здания, откуда просматривался задний выход. УАЗ был грязный, невзрачный, таких полгорода, на него никто не обращал внимания. Я ждал.
Там я научился ждать так, как не умеет ждать ни один свободный человек. Свободные люди нервничают через пять минут, через десять начинают ерзать, через двадцать лезут в телефон. Я мог сидеть неподвижно часами.
И ты либо учишься существовать в ожидании, либо сходишь с ума. Влад вышел в час тридцать ночи. Я узнал его по походке раньше, чем увидел лицо.
Он шел как человек, у которого вместо костей резина, заваливаясь то влево, то вправо, цепляясь рукой за стену. Дорогое пальто нараспашку, шарф волочится по мокрому асфальту, в другой руке телефон, в который он тыкал пальцем, пытаясь вызвать такси. Я знал, что такси не приедет, потому что я за час до этого зашел в приложение с телефона, которое мне дал Леха, и отменил все заказы с этого адреса, пожаловавшись от имени заведения на ложные вызовы.
Мелочь, глупость, но работает. Технологии изменились за семь лет, а люди нет. Влад стоял у стены и матерился в телефон.
Такси не приезжало. Он попробовал другое приложение, третье, потом позвонил кому-то, но тот не взял трубку, потому что половина второго ночи, и даже прихлебатели мажоров имеют привычку спать. Влад был пьян настолько, что мир вокруг него, вероятно, покачивался, как палуба корабля, и он не заметил, как я вышел из УАЗа и подошел к нему сзади…
