Не обернулся. В зеркале заднего вида были видны три фигуры на деревьях, облитые мёдом, блестящие в утреннем свете. И муравьи, которые уже шли к ним рыжими ручьями.
И крики, которые с каждой секундой становились тише, потому что я удалялся, а лес оставалась. И лес делал то, что он делает лучше всего. Забирал.
Обратная дорога заняла те же девять часов, но они прошли иначе. Когда я ехал туда, в кузове лежали три тела, и тишина была тяжелой, давящей, как земля на крышке гроба. Когда я ехал обратно, кузов был пуст, и тишина была другой, легкой, прозрачной, как воздух после грозы, когда всё отгремело и отсверкало, и мир стал чистым, вымытым, новым.
Я ехал по лесовозной дороге, потом по трассе, и впервые за долгое время, может быть, впервые за семь с половиной лет, я не думал ни о чём. Голова была пустая. Не та пустота консервной банки, выскобленной и брошенной, а другая пустота, пустота комнаты, из которой вынесли весь хлам, всю рухлядь, все вещи, которые годами копились и занимали место, и мешали дышать.
И теперь комната стояла пустая, чистая, и в ней можно было жить. Я приехал к Лёхе поздно вечером. Он ждал на кухне.
Чай стоял на столе. Я сел. Мы молчали десять минут.
Потом Лёха спросил: «Всё?». Я кивнул. Он кивнул в ответ.
И мы пили чай, и это был лучший чай в моей жизни. Хотя это был тот же самый чёрный чай с сахаром из того же самого пакета, но он был другим, потому что я был другим. Утром я поехал к Кате в реабилитационный центр на Сосновой.
Четыре месяца я не видел её. Четыре месяца звонил и спрашивал, как она, но не приезжал, потому что не имел права, пока не закончил. Теперь я закончил.
Она вышла ко мне в комнату для посещений, худая, но не так, как в январе. Не силуэт с пустыми глазами, а просто худая, как бывают худые женщины, которые много пережили и мало ели. Глаза были другие, живые, мутные ещё, с тенями, с болью, которая никуда не делась и, наверное, не денется никогда.
Но живые. В них было что-то, чего не было в январе на том диване в моей квартире. В них было присутствие.
Она была здесь. Не в том месте, куда уходят сломанные люди, а здесь, в этой комнате напротив меня. И она видела меня.
И я видел её. Она села напротив. Долго смотрела.
Потом сказала моё имя. Просто имя. Андрей.
И в этом имени было столько всего, что я не смогу описать словами, потому что есть вещи, которые не помещаются в слова. Они помещаются только в голос, в интонацию, в то, как человек произносит две гласные и четыре согласные и вкладывает в них целую жизнь. Я взял её за руку.
Сказал, что она больше никогда их не увидит. Никогда. Она не спросила, почему.
Не спросила, что я сделал. Она просто сжала мою руку и кивнула. И я понял, что она знает.
Не детали, не подробности, но суть. Она знает, что я сделал то, что должен был сделать. И ей этого достаточно.
Потому что после того, что она пережила, ей не нужны объяснения. Ей нужна только правда. А правда была в моих глазах, в моём голосе и в моей руке, которая держала её руку.
Я сказал ей одно слово: «Живи». Она заплакала.
Не так, как плачут от горя с надрывом и криком, а тихо, мягко, как плачут от облегчения, когда тяжесть, которую ты нёс так долго, что забыл, как быть без неё, наконец падает с плеч. И ты стоишь прямо. И тебе непривычно и больно.
Но ты стоишь. Я ушёл. Попрощался и ушёл.
Не потому, что не хотел остаться, а потому, что мне нужно было сделать последнее дело, самое важное, без которого всё остальное не имело бы смысла. Две недели я жил обычной жизнью. Ходил в сервис к Лёхе, крутил гайки, менял масло, варил кофе на электрической плитке в подсобке, разговаривал с клиентами, которые приезжали и жаловались на стук в подвеске или на расход масла.
Нормальная жизнь, простая. Та жизнь, которая могла бы быть моей, если бы семь с половиной лет назад я не открыл дверь двум людям в дорогих костюмах, которые предложили мне сделку. Через две недели новость прошла по телевизору.
Вертолёт МЧС на учебных полётах над лесом засёк что-то необычное на поляне в 280 километрах от города. Пилот снизился, увидел, сообщил. Через три часа на поляне была следственная группа.
Они нашли останки, привязанные к деревьям монтажными стяжками. Природа леса берет свое, не оставляя следов. Экспертиза установила, что смерть наступила от совокупности факторов сурового и неотвратимого воздействия. Три муравейника рядом с деревьями бурлили, жили своей жизнью, равнодушные к тому, что они сделали, потому что они не сделали ничего особенного.
Они просто делали то, что делают миллионы лет. Перерабатывали всё, что оказывалось на их пути, и им не было разницы, лось это или человек. Следователи нашли три открытки, прикрепленные к деревьям степлером…
