— спросила Марина однажды.
— Нет, — ответил Григорий, — он не хочет меня видеть. Марина не стала спрашивать, откуда он знает, если не навещает. Документы на удочерение Насти Григорий оформил через три месяца.
Марина узнала об этом, когда он принес конверт с бумагами и положил на стол. — Это что? — она раскрыла, прочитала и подняла глаза. — Если со мной что-то случится, Настя — наследница, по закону.
Комбинат, квартира, счета, всё. — Григорий Петрович, не спорьте, я знаю, что делаю. У Артема есть квартира и пенсия по инвалидности.
Больше он ничего не получит, а Насте нужно будущее. Марина держала бумаги и не могла говорить. Настя на полу стучала пирамидкой об пол и говорила «ба-ба-ба» — свое первое слово, которое могло быть чем угодно, но Григорий каждый раз утверждал, что это «баба» и значит «дедушка» на детском языке.
— Это нормально, что вы плачете, — сказал он. — Плачете? — Я не плачу.
— Плачете, и это нормально. Он пришел в субботу, позже обычного, часов в восемь вечера. Настя уже спала, Марина мыла посуду.
Григорий сел за стол, достал из внутреннего кармана пиджака фотографию, старую, с загнутыми краями, черно-белую, и положил перед Мариной. На фотографии была молодая женщина:
