— спросил тихо.
— Моя. — Сколько ей? — Четыре месяца.
Григорий молчал долго, потом заговорил. — Мне нельзя в больницу, мне нельзя звонить, мне нельзя, чтобы кто-то знал, что я жив, вы понимаете? Марина села напротив, посмотрела на него.
— Я бывшая заключенная, — сказала она ровно. — Пять лет за непредумышленное, мне тоже нельзя много чего, так что мы квиты. Он не отвел взгляд, кивнул.
— Я вам расскажу, но не сейчас. Рассказал через три дня. Не все, кусками.
Марина не торопила. Сначала он рассказал про мясокомбинат. «Тарасевич и сыновья», три цеха, двести работников.
Григорий строил его с нуля, с девяностых, когда еще сам разделывал туши и возил мясо на «Газели» по рынкам. Вырос до сети поставок в пять регионов. Потом заговорил про сына.
Артем, тридцать лет, единственный наследник. Григорий говорил о нем коротко, обрубая фразы. — Я растил его один, жена ушла, когда ему было три.
— Я думал, что если дать ему все, он поймет. Образование, квартиру, машину, должность на комбинате. Он не понял.
— Что значит, не понял? — Значит, ему было мало. Ему всегда было мало.
Григорий замолчал и потер переносицу. — В прошлом году я заболел. Диабет, сердце, давление.
Врач сказал — нужна операция. Артем нашел клинику, хорошую, частную. Я лег, заснул под наркозом.
Проснулся, а вместо больничной палаты — гроб. Марина слушала, не перебивая. — Врач выписал свидетельство о смерти.
Острая сердечная недостаточность в ходе операции. Артем заплатил ему, сколько, не знаю, но заплатил. Похороны устроил быстро, за сутки.
Закрытый гроб. Никто не видел тела. Друзей у меня мало, а те, что есть, не стали бы проверять.
— А как вы..
