Мужчина внутри был жив.
Глаза открыты, рот хватал воздух, как у выброшенной на берег рыбы. Костюм темный, дорогой, галстук сбит набок, седые виски, крупное лицо, мятое, в пятнах. Он попытался сесть и не смог, так как тело не слушалось.
— Тихо, тихо, — Марина сама не поняла, почему сказала это, — лежите, дышите. Мужчина дышал. Хрипло, рвано, с присвистом.
Пахло от него не сыростью, а одеколоном, дорогим и стойким, с чем-то химическим, лекарственным. — Как вас зовут? — спросила Марина. Он молчал, потом выдавил одно слово.
— Воды. У нее была бутылка, пол-литра, набранная из колонки на окраине кладбища. Она поднесла ее к его губам.
Мужчина пил жадно, захлебываясь, вода текла по подбородку на белую рубашку. — Вы Тарасевич? — Марина кивнула на табличку. Мужчина посмотрел на нее.
Взгляд был мутный, но осмысленный. — Григорий, — сказал он. — Григорий Петрович, мне нужно, мне надо… — прошептал он и потерял сознание.
Заброшенный дом на окраине города, где жила Марина, был когда-то дачей: два этажа, веранда и сад. Теперь от сада остались три яблони и шиповник, от веранды — гнилые доски, от второго этажа — дыра в потолке, затянутая пленкой. Но первый этаж держался.
Печка работала, окна были целы, дверь запиралась на щеколду. Марина нашла это место три месяца назад, когда с Настей на руках шла по улице и увидела в проулке забор с дырой. Залезла, осмотрелась. Осталась.
Григория она довезла на коляске. Звучит дико, но он весил мало для своего роста, кожа да кости, как будто болел давно. Она уложила его на матрас, накрыла одеялом, подложила под голову куртку.
К утру он пришел в себя. Сел, осмотрелся, увидел Настю, спящую в картонной коробке из-под телевизора, выстеленной тряпками. — Это ваша?
