Шоколадные конфеты в золотых обертках лежали на свежей могиле горкой, как в магазине на витрине. Марина сглотнула. Настя на руках спала, причмокивая во сне, и от этого причмокивания в животе сводило еще сильнее.
Она не ела двое суток с тех пор, как доела последний пакет просроченной лапши, найденной в мусорном баке. Она оглянулась. Кладбище в сумерках было пустым.
Рабочие ушли час назад, утрамбовав холм и воткнув временный крест с табличкой «Тарасевич Григорий Петрович». Венки еще пахли свежей хвоей. Марина положила Настю в облезлую коляску с кривым колесом, подобранную на свалке, и быстро сгребла конфеты в карман куртки.
Штук двадцать, может, больше. Это еда на два дня, если растянуть.
Она развернула одну, откусила половинку и зажмурилась. Шоколад был настоящий, горький, с привкусом жженого сахара. И тут земля под ногами глухо ударила.
Марина отпрянула. Ноги поехали по мокрой глине. Удар повторился.
Снизу, из-под холма. Потом еще и еще. Ритмичный слабеющий стук звучал так, как будто кто-то бил кулаком в крышку.
Она прижала ладонь к земле. Стук отдавался в запястье. Марина стояла не дыша, потом опустилась на колени и начала копать.
Глина забивалась под ногти, руки горели. Она копала куском доски от ограды, ладонями, обломком креста с соседней заброшенной могилы. Настя проснулась и заплакала, тихо и привычно, как плачут дети, которые уже поняли, что громкий крик ничего не меняет.
Гроб оказался дешевым, из тонких досок, обитым красной тканью, которая уже промокла от сырости. Марина ударила доской по крышке. Раз, другой, третий.
Дерево треснуло. Она вцепилась в край и рванула…
