В тонкую вену на руке Сони снова вошла стальная игла катетера. Пластиковый пакет повис на стойке. Аркадий лично повернул клапан дозатора, холодная жидкость побежала по длинной трубке.
Организм Сони, который только-только начал очищаться от химического дурмана, принял удар. Это было похоже на то, как если бы человека, начавшего всплывать с глубины к воздуху, внезапно лишили последних сил. Как только первая порция сильного препарата попала в кровь, тело девочки изогнулось.
Сон мгновенно превратился в тяжелый токсичный бред. Соня не открыла глаза, но ее лицо исказилось в немой гримасе невыносимого страдания. Тонкие пальцы судорожно скомкали простыню.
Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. Сердце, не справляясь с резким падением давления, забилось часто и неровно. Аппаратура отреагировала мгновенно.
Кардиомонитор запищал, фиксируя критические изменения в ритме. Аркадий Эдуардович равнодушно смотрел на цифры, бегущие по экрану. «Оставьте ее», — тихо сказал он медсестрам, которые испуганно смотрели на тихо стонущую от слабости пациентку.
«Природа берет свое, мы лишь облегчаем уход. Выйдите все». Врачи покинули палату.
Соня осталась одна, один на один с препаратами, которые медленно, но верно гасили в ней последние искры жизни. В это же время на улице начался настоящий весенний ливень. Небо прорвало холодными струями воды, которые хлестали по асфальту и крышам машин.
Земфира сидела на старой деревянной скамейке автобусной остановки. Хлипкий пластиковый козырек был пробит в нескольких местах, и вода капала ей прямо на плечи, пропитывая ткань шали. Она не чувствовала холода.
Ее трясло от внутренней обжигающей боли. За один день она потеряла все. Она потеряла сына, который отрекся от нее ради костюма и кабинета.
И она потеряла девочку, которую начала любить как родную, вытаскивая из темноты. Ее вышвырнули на улицу как собаку, обвинили в воровстве. Земфира озябшими мокрыми пальцами расстегнула кофту.
Она достала из внутреннего кармана старую фотографию. Картон уже начал размокать от влаги. С фотографии на нее смотрела маленькая Рада.
Смеющиеся глаза, пухлые щеки. Земфира прижала мокрый картон к груди. Она раскачивалась из стороны в сторону, не в силах справиться с горем.
Слезы, которые она сдерживала перед Романом и перед Михаилом, наконец прорвались. Они смешивались с дождевыми каплями, стекали по смуглым щекам, оставляя горячие дорожки. «Прости меня, доченька».
Ее голос срывался на глухой вой, тонущий в шуме ливня. «Прости меня, кровиночка моя. Я и эту не смогла спасти».
«Я так старалась, Радочка, я руки в кровь стерла, а они не дали. Люди злые, доченька, они не позволили». Она плакала так, как плачут матери на свежих могилах.
Ей казалось, что прямо сейчас вместе с дождем из нее уходит сама жизнь. А в нескольких километрах от этой остановки в светлой ВИП-палате ритмичный писк кардиомонитора вдруг изменил тональность. Частые тревожные сигналы слились в один непрерывный, страшный ровный звук.
Зеленая линия на черном экране монитора дрогнула, подскочила в последний раз и вытянулась в абсолютно прямую, безжизненную полосу. Главврач Аркадий Эдуардович, стоявший в коридоре у стеклянной стены, удовлетворенно кивнул. Он медленно поднял левую руку и отодвинул манжету идеально белого халата.
Взгляд его скользнул по золотым стрелкам дорогих часов. «Ну вот и все», — тихо, почти с облегчением произнес он. Он повернулся к стоящей рядом бледной медсестре.
«Фиксируйте время». Дорогой французский коньяк обжигал горло, но не приносил ни облегчения, ни забытья. На вкус он казался горьким пеплом.
Михаил Борисович Воронцов сидел в своем темном, отделанном дубовыми панелями кабинете. В огромной квартире стояла тишина, нарушаемая лишь приглушенным шумом весеннего ливня за окном. Олигарх смотрел на дно массивного хрустального стакана.
Внутри него все сжалось в тугой, болезненный узел. Он только что выгнал на улицу женщину, которая спасла его внучку. Он защитил свою территорию, свои принципы, доказал свою правоту.
Но почему тогда ему казалось, что он своими собственными руками только что закрыл все пути к надежде? Из гостиной донесся приглушенный смешок. Это была Маргарита.
Она осталась у него, сославшись на то, что ей нужно «поддержать дядю Мишу в этот трудный момент». Сейчас она с кем-то тихо разговаривала по телефону, и в ее интонациях не было ни капли скорби. Там звучало сытое, спокойное удовлетворение человека, который успешно закрыл сложную сделку.
Этот смешок царапнул Михаила по натянутым нервам. Ему захотелось немедленно остаться одному. Выгнать ее, закрыть все двери, выключить свет и сидеть в темноте.
Он с трудом поднялся из кожаного кресла и вышел в просторный холл. Маргарита сидела на диване, закинув ногу на ногу, и быстро печатала сообщение в телефоне. Увидев Воронцова, она мгновенно изменила выражение лица на сочувствующее и отложила аппарат.
«Дядя Миша, вам нужно поспать», — мягко сказала она, поднимаясь. «Вы совсем извели себя с этой мошенницей». «Уезжай домой, Рита», — глухо ответил он, не глядя на нее.
«Я хочу побыть один. Вызови такси». Она послушно кивнула, понимая, что сейчас лучше не спорить.
Михаил шагнул к вешалке, чтобы подать ей верхнюю одежду. На резном деревянном стуле небрежно валялось ее дорогое бежевое кашемировое пальто. Воронцов схватил его жестко, в порыве раздражения, желая поскорее выпроводить гостью.
Он резко дернул тяжелую ткань на себя. В этот момент из глубокого накладного кармана пальто что-то выскользнуло. Маленький предмет ударился о дубовый паркет с характерным звонким металлическим стуком.
Михаил замер. Звук был слишком знакомым. Он медленно опустил взгляд.
На темном дереве паркета, переливаясь в свете настенных бра холодными искрами, лежал массивный золотой крестик, усыпанный мелкими бриллиантами. Тот самый крестик, который принадлежал его покойной жене. Тот самый, который Соня никогда не снимала.
Пальто выскользнуло из ослабевших рук Михаила и бесформенной грудой упало на пол. В холле повисла гнетущая пауза. Было слышно, как Маргарита судорожно, со свистом втянула воздух.
Воронцов наклонился. Его суставы хрустнули. Он поднял крестик.
Холодный металл обжег широкую ладонь. Михаил медленно выпрямился и посмотрел на женщину, стоящую в нескольких шагах от него. Маргарита побледнела так, что слой пудры на ее лице стал казаться неестественной желтоватой маской.
Она попятилась назад, инстинктивно поднимая руки в защитном жесте. «Дядя Миша!» — ее голос дрогнул, потеряв всю свою уверенность. «Это… это не то, что вы думаете».
«Я просто нашла его на полу в палате и положила в карман, чтобы не потерялся. Я хотела вам отдать». Она лгала жалко, неумело, задыхаясь от собственного страха.
Михаил не кричал. Он не стал ее бить или трясти за плечи. Вся кровь отхлынула от его лица.
В ушах возник низкий, гудящий гул. Картина мира, которую он выстроил в своей голове несколько часов назад, рухнула с оглушительным треском. Пазл сложился мгновенно.
Хищный интерес Маргариты, ее слова о воровстве, спокойный, исполненный горького достоинства взгляд Земфиры, когда она вытряхивала свою пустую сумку на стол. Он понял все. Он, человек, считавший себя проницательным стратегом, поверил дешевой интриге загнавшей себя в долги стервятницы.
Из-за своей подозрительности, из-за уязвленной гордыни богача он растоптал единственного человека, который искренне боролся за жизнь его внучки. Он выгнал святую женщину под проливной дождь. И оставил Соню в руках тех, кому был выгоден ее уход.
Внутренности Михаила скрутило от физической дурноты. Осознание чудовищной, непоправимой подлости ударило его под дых. «Пошла вон», — произнес он.
Голос прозвучал так тихо и сухо, что казался шелестом. Но в этом шелесте была такая концентрированная ледяная угроза, что Маргарита, не помня себя от ужаса, бросилась к двери прямо в легком платье, забыв про пальто. Замок щелкнул.
Михаил остался один. Он сжал крестик с такой силой, что острые грани бриллиантов больно впились в кожу. Время.
У него не было времени. Воронцов выбежал на улицу, даже не накинув куртку. Он бросился к своей машине, на ходу доставая телефон и отдавая короткие рубленые приказы охране.
Черный внедорожник летел по залитым дождем улицам, игнорируя светофоры. Михаил гнал машину так, словно от скорости вращения колес зависела его собственная жизнь. Он ворвался в холл клиники, сбивая с ног какого-то санитара.
Его телохранители, ожидавшие внизу, мгновенно пристроились по бокам. Они поднялись на этаж в ВИП-отделение. В коридоре царила суета…
