Нет больше Рустама».
«Я Роман, и у меня другая жизнь. Не смей сюда больше ходить. Никогда».
«Если хочешь денег, скажи, я переведу тебе на карту. Но не появляйся здесь. Уходи немедленно».
Земфира стояла неподвижно. У ее груди словно оборвалась какая-то важная, туго натянутая струна. Физической боли не было, была только огромная, черная пустота, которая мгновенно заполнила все внутри.
Она не стала кричать, не стала бить его по щекам или упрекать бессонными ночами. Гордость не позволяла ей плакать перед предателем, даже если этот предатель — ее собственная кровь. Она проглотила жесткий колючий ком в горле.
Молча подошла к небольшому стеклянному столику, стоявшему в нише, и аккуратно положила на него белый сверток с лепешками. Ткань еще хранила тепло ее рук. Затем Земфира развернулась и медленно, с прямой спиной, пошла к выходу.
Роман отвернулся к стене, судорожно поправляя галстук и глубоко дыша, чтобы успокоить нервы перед возвращением в офис. Земфира уже подходила к вращающимся стеклянным дверям выхода, когда непреодолимая сила заставила ее обернуться. Ей хотелось в последний раз посмотреть на сына.
Она обернулась и замерла. К Роману, звонко цокая каблуками по гранитному полу, подошла молодая женщина. Это была Илона, жена Романа.
Земфира видела ее всего два раза в жизни. Илона была воплощением того мира, к которому так стремился ее сын. Гламурная, безупречно ухоженная, в дорогом костюме и с идеальной укладкой.
Вокруг нее витало облако селективного парфюма. Илона что-то спросила у мужа, указывая идеальным маникюром на белый сверток, лежащий на стеклянном столике. Роман поморщился, махнул рукой и быстро направился к лифтам.
Илона осталась стоять у столика. На ее красивом лице появилось выражение жалости. Она не стала брать сверток в руки.
Она подошла ближе, зацепила ткань двумя наманикюренными пальцами, подняла сверток и небрежно бросила его в высокую металлическую урну для бумаг. Глухой звук удара горячего хлеба о металлическое дно урны Земфира не могла услышать через расстояние холла, но она почувствовала его всем своим телом. Но на этом Илона не остановилась.
Она открыла свою брендовую сумочку, достала изящный флакон дорогого спрея-освежителя и, демонстративно сморщив носик, распылила парфюм в воздухе прямо над тем местом, где несколько минут назад стояла Земфира. Она брезгливо изгоняла запах костра и чужой бедности из своего идеального мира. Земфира стояла у стеклянных дверей.
Удары сердца отдавались в висках глухим болезненным стуком. Сын отказался от нее словами. Его жена только что уничтожила ее как человека действиями.
Ее растоптали, вытерли ноги и побрызгали сверху духами, чтобы не пахло. Она толкнула дверь и вышла на улицу. Город встретил ее пронзительным ветром.
Земфира не помнила, как дошла до остановки, как села в автобус. Внутри все заледенело. Она ехала обратно в клинику, цепляясь за мысль о девочке Соне.
Там была нужна ее помощь. Там она чувствовала себя живой и нужной. Работа, спасение чужого ребенка — это было единственное, что могло сейчас удержать ее на ногах после чудовищного предательства собственного сына.
Она поднялась на этаж ВИП-отделения. Коридор был непривычно тихим. Земфира подошла к палате и толкнула дверь.
Она ожидала увидеть спокойное лицо спящей Сони и уставшего Михаила, но то, что она увидела, заставило ее замереть на пороге. Посреди палаты стоял Воронцов. Его лицо было багровым, налитым кровью от невероятного разрушительного гнева.
Кулаки были сжаты так, что побелели суставы. Он тяжело дышал, как разъяренный бык перед прыжком. Увидев цыганку, Михаил сделал шаг навстречу.
В его выцветших глазах стояла такая темная, сконцентрированная ненависть, от которой становилось страшно дышать. Мир, который Земфира только начала собирать по кусочкам, снова с треском рушился. За час до того, как Земфира переступила порог клиники после встречи с сыном, в палате Сони произошло событие, перечеркнувшее все хрупкие надежды последних дней.
Михаил Борисович, измотанный бессонницей и постоянным нервным напряжением, вышел в коридор. Ему нужно было умыться ледяной водой в уборной, чтобы прогнать вязкую дремоту. Охранники остались у дверей, но внутрь палаты они не заходили, строго соблюдая приказ шефа.
В этот короткий промежуток времени в палату скользнула Маргарита. Она приходила сюда каждый день, пунктуально и настойчиво, ожидая своего часа. Воздух в комнате был пропитан терпким запахом сухих трав.
Маргарита брезгливо сморщила напудренный нос и подошла к кровати. Соня спала. Дыхание девочки было слабым, но ровным.
Тонкая больничная рубашка сбилась, открывая острые ключицы. На шее Сони тускло блестел массивный золотой крестик с бриллиантами. Маргарита смотрела на него не отрываясь.
Этот крестик принадлежал ее погибшей сестре, матери Сони. Вещь была не просто дорогой, она стоила целое состояние. Но сейчас Маргариту интересовали не бриллианты.
В ее голове, загнанной в угол долгами и страхом перед кредиторами, сложился простой и невероятно подлый план. Ей нужно было избавиться от цыганки любой ценой. Вернуть все под контроль главврача.
И повод лежал прямо перед ней. Женщина оглянулась на закрытую дверь. Затем протянула руку с безупречным маникюром к шее спящего ребенка.
Ее пальцы ловко, почти не касаясь бледной кожи, расстегнули золотой замочек. Цепочка мягко скользнула в подставленную ладонь. Маргарита быстро сунула украшение в глубокий карман своего кашемирового пальто.
В этот момент дверь палаты открылась. Вошел Михаил. Его лицо было мокрым после умывания, седые волосы прилипли ко лбу.
Маргарита резко обернулась. Ее глаза расширились. Она картинно прижала руки к груди.
«Дядя Миша!» — голос Маргариты дрожал от виртуозно сыгранного испуга. «Дядя Миша, а где крестик?» Михаил остановился.
«Какой крестик?» — спросил он, подходя ближе. «Сонечкин. Мамин. Он же всегда был на ней, она с ним не расставалась».
«Я сейчас подошла поправить одеяло, а его нет». Михаил посмотрел на открытую шею внучки. Золотой цепочки действительно не было.
«Может, под подушку упал?
