Он впервые вслух произносил то, что разъедало его изнутри. «Когда она заболела, — продолжил он, глядя на закрытую дверь палаты, — я думал, что это наказание. Я привез лучших врачей, я скупил самое дорогое оборудование, я оплачивал счета, на которые обычный человек работал бы сто лет, а она все равно угасала».
«Потому что деньги не лечат душу. Она хотела уйти к ним, а я сидел рядом и смотрел, как расплачиваюсь за свою гордыню здоровьем единственного родного человека». Он повернулся к Земфире.
В его выцветших глазах стоял немой тяжелый вопрос. «Зачем ты это делаешь?» — спросил Михаил. «Мы для тебя чужие».
«Девочка, богатый старик, который привык покупать людей. Ты отказалась от денег. Ты не спала вторые сутки».
«Ты стираешь руки в кровь о ее остывшие ноги. Зачем тебе это нужно?» Земфира долго молчала.
Она смотрела на свои натруженные ладони, лежащие на темной ткани юбки. Затем она подняла взгляд на Михаила, и он увидел в ее черных глазах такую бездонную, древнюю тоску, от которой ему самому стало не по себе. «У меня была дочь», — тихо начала Земфира.
«Маленькая Рада. Пять лет ей было. Глаза огромные, как вишни, смеялась так, что в доме всегда солнце стояло, даже зимой».
Голос цыганки был ровным, но в этой ровности чувствовалось сильное внутреннее напряжение. «Это было двадцать лет назад. Мы жили в поселке на окраине области».
«В ту зиму Рада заболела. Сначала думали, простуда, а потом она начала угасать. Температура под сорок, кожа белая, синяки по всему телу от любого прикосновения».
«Опасный недуг крови. Кровь ее предала». Земфира обхватила себя руками за плечи, словно в теплом коридоре клиники вдруг стало невыносимо холодно.
«В тот вечер ей стало совсем плохо. Она начала задыхаться. Дышит, а воздух в легкие не идет».
«Я кинулась к телефону, у соседей был единственный на весь поселок аппарат. Звоню в скорую, кричу в трубку, прошу приехать, говорю, что ребенку очень плохо». Земфира зажмурилась, и ее лицо исказилось от боли, которая за два десятка лет так и не стала слабее.
«А диспетчер на том конце провода услышала адрес, поняла, что цыганский поселок, и говорит мне спокойным, сытым таким голосом: «Грязных не берем, у нас машин мало, сами выкарабкаетесь», — и трубку положила». Михаил подался вперед, он не мог поверить в то, что слышит. «Я бежала обратно к дому так, что легкие горели».
Голос Земфиры упал до глухого шепота. «Вбегаю в комнату, а она лежит на кровати, глазки закатила. Я схватила ее на руки, прижала к себе, пыталась свое дыхание ей отдать, а она все легче становится, все тише, и прямо у меня на руках затихла».
«Ушла моя девочка, потому что для тех людей в белых халатах она была просто грязной». Олигарх сидел неподвижно; его собственные проблемы, его миллионы и влияние сейчас казались ему ничтожным пеплом перед лицом этой женщины, потерявшей ребенка из-за чужого равнодушия. Земфира открыла глаза и посмотрела на Михаила.
Ее взгляд был твердым и ясным. «Ты спрашиваешь, зачем я твою девчонку спасаю?» — произнесла она. «Я ее вытащу, Михаил».
«Чего бы мне это ни стоило, я от нее беду отгоню. Чтобы потом, когда мой час придет, я могла туда, наверх, посмотреть и сказать — я свой долг отдала. Я чужого ребенка не бросила, раз своего уберечь не смогла».
Она встала с дивана, поправила тяжелую шаль на плечах и направилась к двери палаты. «Иди спать, старик», — бросила она через плечо. «Завтра нам силы понадобятся».
«Завтра она есть попросит». Утро выдалось хмурым, но в палате Сони атмосфера изменилась. Девочка проснулась и, хотя была очень слаба, смогла выпить полстакана теплого бульона.
Ее глаза, еще вчера смотревшие в пустоту, теперь медленно, с любопытством следили за движениями Земфиры. Ближе к полудню цыганка подошла к Михаилу, который отдавал распоряжения своим охранникам в коридоре. «Мне нужно уехать на пару часов», — сказала она.
«Девочка стабильна. Твои церберы пусть стоят у дверей, чтобы ни одна живая душа в белом халате к ней не подошла». Михаил кивнул, не задавая лишних вопросов.
Он уже полностью доверял этой женщине. Земфира покинула клинику. Она поехала не отдыхать.
Она добралась до маленькой дешевой съемной комнаты на окраине города, которую снимала уже много лет. На крошечной кухне с облупившейся краской на стенах она достала муку, воду, соль и замесила тесто. Ее сильные руки привычно разминали плотную массу.
В этой работе было что-то успокаивающее, первобытное. Она пекла лепешки. Простые, пресные лепешки на сухой сковороде.
Запах печеного теста заполнил маленькую кухню, напоминая о прошлом, когда она, молодая и полная сил, пекла их для своего сына. Рустам обожал эти лепешки. Он хватал их горячими, обжигая пальцы, и убегал на улицу.
Земфира аккуратно сложила готовые, еще дымящиеся лепешки стопкой и завернула их в чистое белое льняное полотенце. Ее сын давно вырос. Он вырвался из нищеты, закончил престижный институт, пробился в финансовую сферу.
Он сменил имя, теперь по паспорту он был Роман. Он выстроил вокруг себя идеальную легенду, в которой не было места ни цыганскому поселку, ни необразованной матери. Для всех своих коллег и новых друзей он был сиротой из детского дома, добившимся всего своим умом.
Земфира приняла это. Она согласилась быть тайной, лишь бы у ее мальчика все было хорошо. Они виделись редко, обычно на нейтральной территории.
Но сегодня ее материнское сердце требовало увидеть его. Она спасала чужого ребенка, и ей жизненно необходимо было посмотреть в глаза своему. Через час она стояла перед огромным, сверкающим зданием элитного коммерческого банка в центре города.
Фасад из стекла и бетона подавлял своим масштабом. В огромных зеркальных окнах отражались дорогие иномарки и суетящиеся люди в деловых костюмах. Земфира толкнула стеклянную дверь и вошла в просторный холл.
Полы из полированного гранита блестели так, что в них можно было увидеть свое отражение. Женщина в многослойных темных юбках выглядела здесь абсолютно чужеродной. Двое охранников в строгих костюмах мгновенно напряглись.
Один из них сделал шаг ей навстречу, преграждая путь к турникетам. «Гражданка, вам куда?» — сухо спросил он, оглядывая ее с ног до головы. «У нас здесь частный банк, а не благотворительная организация».
«Мне к Роману нужно», — спокойно ответила Земфира, не опуская глаз. «Он в кредитном отделе работает, заместитель начальника. Скажите ему, что мать пришла».
Охранник усмехнулся, но все же нажал кнопку на рации и негромко передал информацию. Прошло пять минут. Из прозрачного лифта вышел высокий мужчина.
Идеально сидящий темно-синий костюм, дорогой шелковый галстук, волосы уложены волосок к волоску. Это был ее сын, Роман. Когда он увидел Земфиру, стоящую у турникетов с полотенцем в руках, его лицо не озарилось радостью.
Оно мгновенно побледнело, а затем пошло некрасивыми красными пятнами. Глаза забегали, оценивая, сколько коллег в холле могли стать свидетелями этой сцены. Он быстрым нервным шагом подошел к охраннику, коротко кивнул ему и схватил Земфиру за локоть.
Его пальцы впились в ее руку жестко, почти до синяков. «Пойдем», — сквозь зубы бросил он. Он потащил ее в сторону от центрального холла, в зону за широкими колоннами лифтовой шахты, куда не доставали взгляды посетителей и сотрудников.
Остановившись, Роман резко отпустил ее руку и затравленно оглянулся. «Ты зачем приперлась?» — прошипел он. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости и паники.
«Ты что творишь? Ты меня перед всем правлением позоришь!» Земфира смотрела на него снизу вверх. Перед ней стоял чужой, испуганный человек в дорогом костюме, но она все еще видела в нем того маленького мальчика, которому отдавала последний кусок хлеба.
«Сынок», — тихо сказала она, протягивая ему теплый сверток. «Я гостинец принесла. Лепешки, горячие еще».
«Твои любимые. Я мимо ехала, думала, покормлю тебя. Ты же вечно на работе своей голодный сидишь».
Роман не взял сверток. Он отшатнулся, словно ему предлагали отраву. На его лбу выступила испарина.
«Какие лепешки? Какая мать?» — его шепот сорвался на агрессивное шипение. «Для всех в этом здании ты моя бывшая няня из интерната».
«Я детдомовец по легенде, понимаешь? Меня служба безопасности полгода проверяла, прежде чем на эту должность поставить. Если они узнают, кто я такой и кто моя мать, меня завтра же вышвырнут на улицу».
Он тяжело дышал, его лицо перекосило от злости на женщину, которая одним своим видом угрожала его благополучию. «Я давно не Рустам, понимаешь?
