— голос врача сорвался на высокий истеричный тон. «Вы с ума сошли? Охрана, уберите эту женщину от пациентки!»
«Немедленно выведите ее!» Охранники шагнули вперед, протягивая руки к плечам Земфиры, но она даже не сдвинулась с места. Цыганка резко повернулась, и ее черные пронзительные глаза впились в лицо главврача.
Она подняла смуглую руку и вытянула указательный палец, направив его точно в грудь Аркадия Эдуардовича. «Это ты ее губишь», — произнесла Земфира. Голос ее не был громким, но он обладал такой плотностью, что заполнил собой всю палату.
«Она не от болезни сейчас угасает. Вводите сильные препараты, чтобы она тихо ушла, не кричала и вам вашу красивую статистику не портила. Иммунитет спит, кровь стоит, как вода в гнилом болоте».
«Вы ей бороться не даете». «Закройте ей рот, это самоуправство!» — выкрикнул Аркадий Эдуардович, поворачиваясь к Михаилу. «Михаил Борисович, эта шарлатанка прямо сейчас лишает вашу внучку шансов!»
«Девочка не может дышать самостоятельно, у нее кислородное голодание. Прикажите своим людям не вмешиваться, мы должны вернуть катетер». Михаил стоял у стены.
Его взгляд, цепкий и давящий взгляд человека, привыкшего читать чужие мысли на деловых переговорах, остановился на лице врача. Он смотрел не на дергающийся кадык Аркадия, а прямо в его глаза. И в этот момент Воронцов увидел то, что полностью перевернуло ситуацию.
В глазах главврача не было страха за жизнь ребенка, там не было профессиональной паники реаниматолога. Там метался липкий, трусливый страх человека, чью тайну внезапно вытащили на свет. Врач боялся не того, что Соня не справится.
Он боялся того, что цыганка оказалась права. И этот факт сейчас озвучили при всесильном деде. Решение созрело в голове олигарха за долю секунды.
Рациональный мир рухнул, уступив место первобытному инстинкту защиты своей семьи. Михаил поднял руку. Двое его личных телохранителей, которые до этого момента бесшумными тенями стояли в коридоре, мгновенно шагнули в палату.
Это были не больничные сторожа, а профессионалы, прошедшие горячие точки. Широкоплечие, в строгих костюмах, они двигались синхронно и угрожающе. «Вышвырнуть их в коридор», — ровным голосом приказал Михаил.
«Всех!» «Михаил Борисович, вы не понимаете, что делаете!» — попытался дернуться главврач, но один из телохранителей уже жестко взял его за предплечье, сдавив так, что Аркадий Эдуардович охнул. Второй телохранитель молча, одним движением корпуса оттеснил больничную охрану к выходу.
Никаких ударов, никакой суеты, только подавляющая физическая сила и абсолютное подчинение приказу. Через несколько секунд белые халаты оказались за порогом. «Дверь закрыть изнутри, никого не впускать, даже если приедет полиция».
«Стоять насмерть», — бросил Воронцов своему старшему охраннику. Дверь захлопнулась. Раздался сухой щелчок повернутого замка.
Михаил остался один на один с цыганкой и внучкой. Мосты были сожжены. Если девочка сейчас не справится без аппаратов, вся ответственность ляжет на него.
Но пути назад уже не было. Земфира не обратила на этот скандал никакого внимания. Как только дверь закрылась, она подошла к своей потертой холщовой сумке, стоявшей на полу.
Тяжелый запах хлорки, спирта и лекарств начал отступать. Земфира достала из сумки несколько плотно завязанных холщовых мешочков. Как только она развязала их, палату наполнил густой, насыщенный и невероятно живой аромат.
Пахло горькой сухой полынью, терпким тысячелистником и старой дубовой корой, прогретой летним солнцем. Этот запах леса и степи казался здесь инородным, но именно он впервые за много месяцев принес в эту комнату ощущение жизни. Цыганка достала старый металлический термос.
Она налила в пластиковый стаканчик темную, почти черную жидкость. От жидкости поднимался слабый парок. Она подошла к кровати, склонилась над Соней.
Губы девочки пересохли и потрескались. Земфира взяла обычную чайную ложку, зачерпнула немного отвара и осторожно поднесла к губам Сони. Цыганка аккуратно смочила ей губы.
Седативные препараты, которые глушили сознание девочки, перестали поступать в кровь еще полчаса назад. Организм, избавленный от искусственного давления, начал медленно, мучительно возвращаться к реальности. Соня слабо поморщилась.
Рецепторы на языке среагировали на резкую горечь полыни. Девочка сделала едва заметное рефлекторное глотательное движение. «Вот так, воробушек, вот так…» — низким успокаивающим голосом проговорила Земфира.
«Пей горечь. Горечь хворь выгоняет. Сладким тебя уже до беспамятства залечили».
Влив в ребенка несколько ложек отвара, Земфира отставила стаканчик. Она стянула с себя вязаную шаль, бросила ее на спинку стула и засучила рукава темной кофты. Ее руки — жилистые, смуглые, с короткими ногтями — были готовы к работе.
Она откинула легкое больничное одеяло. Ноги Сони, обтянутые тонкой больничной пижамой, лежали неподвижно. Мышцы за месяцы неподвижности почти полностью ослабли.
Кожа была ледяной, мраморно-белой, с проступающей сеткой капилляров. Земфира обхватила худенькую правую икру девочки своими горячими ладонями и начала растирать. Она делала это не мягко, не поглаживая, как делали дорогие платные массажисты, которых раньше нанимал Михаил.
Движения Земфиры были сильными и растирающими. Она вдавливала пальцы в остывшие ткани, гнала застоявшуюся кровь снизу вверх, от ступней к коленям, заставляя сосуды расширяться. Кожа под ее ладонями начала краснеть.
Это была изматывающая физическая работа. На лбу цыганки выступили крупные капли пота, дыхание стало глубоким и частым. Она использовала весь свой вес, чтобы промять сведенные судорогой бездействия мышцы.
Для Сони, чьи нервные окончания долгое время спали под действием препаратов, это возвращение чувствительности было мучительным. Ледяные ткани горели от трения. Девочка слабо дернулась.
Ее брови сошлись на переносице. Из пересохшего горла вырвался тихий, жалобный стон. Она попыталась отодвинуть ногу, но сил не было.
По бледным щекам медленно покатились две крупные слезы. Михаил, стоявший у окна, почувствовал, как его собственные мышцы сжались в тугой узел. Он не мог видеть, как страдает ребенок.
Каждый всхлип внучки бил его по нервам. Отцовский и дедовский инстинкт требовал немедленно прекратить это, защитить, укрыть теплым одеялом. Он сделал широкий шаг вперед, ступая по кафелю.
«Хватит!» — голос Воронцова прозвучал хрипло. «Ты ей больно делаешь, остановись, она же плачет!» Земфира не обернулась.
Она перехватила тонкое бедро девочки и продолжила массаж, не сбавляя темпа. «Назад отойди, старик», — бросила она через плечо, тяжело дыша. «Уговор помнишь: я здесь решаю».
Затем она наклонилась ближе к лицу плачущей Сони. Ее глаза встретились со слабо приоткрытыми, затуманенными слезами глазами девочки. «Плачь», — громко сказала Земфира, глядя прямо в лицо ребенку.
«Давай, плачь громче! Больно тебе? Значит, живая, значит, нервы твои не уснули еще!»
Соня слабо всхлипнула, пытаясь отвернуться, но Земфира не дала ей этого сделать, мягко, но уверенно придержав ее за подбородок. «Не смей себя жалеть!» — голос цыганки звучал как хлесткий удар, но в нем не было злости, только требовательная суровая сила. «Тебя здесь жалели, по головке гладили, пока ты в бездну сползала».
«Хватит! Волос у тебя нет, красота ушла — не беда. Ты теперь не фарфоровая, ты теперь воин».
«Беда рядом стоит, в глаза тебе смотрит, а ты и сдаешься. Злись, девочка, злись на меня, что я тебе больно делаю. Злись на болезнь свою».
«Злость — это жизнь. Пока ты злишься, ты не сдашься». Слова звучали веско и жестко, никто и никогда не разговаривал так с Соней.
Последние месяцы она слышала только осторожный шепот, полные фальшивого сочувствия вздохи врачей и видела полные отчаяния глаза деда. Все относились к ней как к хрустальной вазе, которая вот-вот разобьется. А эта чужая, пахнущая костром женщина требовала от нее борьбы.
Где-то глубоко внутри Сони, под слоем апатии и химии, шевельнулось давно забытое чувство. Сначала это была просто глухая обида на боль. Но затем она начала перерастать в слабое, но горячее раздражение.
Соня с трудом втянула воздух пересохшим ртом. Ее дыхание участилось. Худенькая рука, лежащая поверх простыни, дрогнула.
Тонкие прозрачные пальцы медленно, с огромным усилием согнулись, собирая ткань простыни в складки, и сжались в слабые, крошечные кулаки. Она не могла ударить, не могла закричать. Но этот жест был первым актом сопротивления за долгие месяцы.
Земфира увидела эти сжатые кулаки. На ее уставшем, мокром от пота лице промелькнула слабая, удовлетворенная улыбка. «Вот так, воин, держи удар!» — тихо произнесла она и продолжила растирать побелевшие суставы.
В это же время в другом крыле клиники, в роскошном кабинете главврача, разворачивалась совершенно иная сцена. Кабинет Аркадия Эдуардовича мало напоминал больничные помещения. Панели из темного дерева, кожаные кресла, на полу мягкий ковер, глушащий шаги.
На массивном столе из черного дерева не было ни единой медицинской карты. Только дорогой ноутбук и подставка для ручек с позолотой. Дверь распахнулась без стука.
В кабинет стремительно вошла Маргарита. За ней сразу же потянулся густой, удушливый шлейф селективного парфюма — смесь амбры, мускуса и чего-то приторно-сладкого. Маргарита, родная сестра погибшей матери Сони, выглядела безупречно.
Укладка волосок к волоску, бежевое кашемировое пальто, в руках сумка из последней коллекции известного бренда. Но ее лицо, несмотря на слой дорогой косметики, было искажено паникой, а губы нервно кривились. Она с размаху бросила сумку на диван и подошла к столу.
«Что происходит, Аркадий?» — ее голос сорвался на визг. Она уперлась руками в гладкую столешницу. «Мне охрана на входе сказала, что Воронцов забаррикадировался в палате с какой-то оборванкой, а вас выставили за дверь».
«Вы в своем уме? Вы контролируете ситуацию или нет?»
