— хрипло спросил водитель, отступая на шаг и прижимаясь спиной к холодному металлу машины.
«По лицу твоему серому вижу, потому как дышишь с трудом, как за бок держишься», — отрезала женщина, поправляя шаль на плечах. Михаил стоял в нескольких метрах от них, невидимый за колонной козырька. Дождь бил его по плечам, промачивая дорогую ткань пиджака, но он не двигался.
В его голове, воспаленной горем и бессонными ночами, произошел странный сдвиг. Рациональный, жесткий бизнесмен сейчас отключился. На его месте стоял дед, готовый поверить во что угодно, если это давало хотя бы призрачную тень надежды.
Врачи расписались в бессилии. Официальная медицина предложила только удобный уход. Он не раздумывал.
Он сделал резкий рывок вперед. Грязная вода из лужи брызнула на брюки. Он подошел к женщине вплотную и навис над ней всем корпусом.
Его крупные руки легли на ее плечи, сжав плотную колючую шерсть шали. От женщины пахло чем-то настоящим, земным: дымом костра, сухой полынью, терпким чабрецом и старой тканью. Этот запах резко контрастировал с запахом безнадежности и химии, который преследовал Михаила последние недели.
«Помоги мне», — его голос прозвучал глухо и отчаянно. «Спаси мою внучку». Женщина не испугалась.
Она не попыталась вырваться. Она просто медленно подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В ее черных глазах не было ни удивления, ни страха перед его грубой силой.
Там была только древняя усталость. «Руки убери», — спокойно произнесла она. В ее голосе была такая непререкаемая власть, что Михаил, привыкший отдавать приказы тысячам людей, невольно разжал пальцы и опустил руки.
«У нее тяжелая болезнь», — быстро заговорил он, боясь, что она сейчас развернется и уйдет. «Последняя стадия. Врачи сказали, до утра не дотянет».
«Я все отдам. Я озолочу твой табор. Дам любые миллионы, квартиры, машины, что попросишь».
«Только сделай так, чтобы она жила. Вы ведь умеете. Вы ведь знаете, как».
«Я слышал, что вы можете». Он нес откровенный бред, цепляясь за глупые стереотипы, но ему было плевать. Земфира смотрела на него несколько долгих секунд.
Дождь стекал по ее смуглому лицу, но она даже не моргала. Затем она медленно покачала головой, ее губы искривились в горькой усмешке. «Дурак ты, седой», — тихо сказала она.
«Думаешь, судьбу можно бумажками откупить? Мне твои грязные деньги не нужны. Оставь их себе, с собой заберешь».
Она развернулась и сделала шаг в сторону выхода с парковки. «Стой!» — Михаил шагнул за ней, преграждая путь. «Прошу тебя, больше некому!»
Земфира остановилась. Она внимательно изучила его лицо. Глубокие складки у губ, дрожащие веки, полные отчаяния глаза.
В ее взгляде что-то неуловимое изменилось. Какая-то старая, незаживающая рана внутри нее отозвалась на его боль. «Беду от девочки я отгоню», — произнесла Земфира твердо, чеканя каждое слово.
«Попробую. Но условие у меня одно. И ты его выполнишь, иначе я развернусь и уйду прямо сейчас».
«Какое?» — Михаил затаил дыхание. «Я в палате буду главная. Ни один человек в белом халате туда больше не зайдет».
«Никаких врачей, никаких умных слов. Только ты, я и девочка. Дашь мне полную волю — начну работать, нет — иди готовься к худшему».
Мозг Михаила сопротивлялся. Вся его логика кричала о том, что это безумие. Пустить уличную цыганку в реанимацию, к ребенку на ИВЛ — это полное нарушение правил.
Это потеря контроля, это абсурд. Но перед глазами стояло равнодушное лицо Аркадия Эдуардовича, констатирующего неизбежность. Хуже, чем потерять ее до утра, уже быть не могло.
«Согласен», — выдохнул Михаил. «Пошли». Они вошли в здание клиники.
На контрасте с блестящими мраморными полами и стеклянными дверями холла Земфира в своих мокрых темных юбках выглядела дико. Охранники на ресепшене напряглись, один из них потянулся к рации, но Михаил остановил его коротким властным взглядом. «Со мной!» — бросил он так, что охранник мгновенно убрал руку под стол.
Они шли по длинному коридору ВИП-отделения. Земфира ступала уверенно, не оглядываясь по сторонам. Медсестры в идеальных костюмах шарахались от них, вжимаясь в стены.
Они подошли к палате Сони, Михаил толкнул дверь. Внутри все было так же, как десять минут назад. Тот же ровный писк монитора, то же бледное прозрачное лицо под маской.
Земфира переступила порог и сразу поморщилась, словно от физической боли. Она повела носом, глубоко вдыхая воздух. «Тленом несет», — глухо сказала она.
«Они здесь не лечат, они здесь безнадежность кормят». Она подошла к кровати, остановилась у изголовья и, долго не отрываясь, смотрела на спящую девочку. В ее черных глазах отразилось странное выражение — смесь безграничной жалости и суровой, почти мужской решимости.
Она видела не просто тело, ослабленное недугом. Она видела душу, которая угасала под слоем сильных препаратов. Затем Земфира перевела взгляд на высокую стойку у кровати.
На ней висели прозрачные пластиковые пакеты с медикаментами. По длинным тонким трубкам жидкость медленно, капля за каплей, уходила в катетер, установленный в худенькой руке Сони. Цыганка протянула смуглую, огрубевшую руку к самому большому пакету.
В нем был тот самый седативный препарат, дозу которого главврач приказал увеличить. Земфира принюхалась к запаху, исходящему от пластика. Ее лицо исказилось от глубочайшего отвращения.
«Отрава», — выплюнула она это слово так, словно во рту у нее оказалась грязь. «Они ее заживо списывают». То, что произошло дальше, заняло не больше секунды.
Земфира уверенным движением пальцев перекрыла пластиковый клапан на трубке капельницы. Затем ее рука скользнула ниже, к месту, где катетер входил в кожу девочки. Не колеблясь ни мгновения, Земфира резким, уверенным движением вытащила иглу катетера из вены Сони.
Следом цыганка потянулась к лицу девочки. Она сорвала силиконовые ремешки, крепящие кислородную маску, и отшвырнула ее в сторону. Пластиковая маска с глухим стуком упала на пол.
Аппарат ИВЛ, потеряв сопротивление, зашипел впустую. Кардиомонитор мгновенно изменил тональность, перейдя на тревожный, частый писк. Михаил, стоявший у дверей, застыл.
Воздух застрял у него в горле. Сердце ударило в грудную клетку так сильно, что потемнело в глазах. Его охватил первобытный парализующий ужас.
Что он наделал? Он своими руками привел в палату беззащитной внучки сумасшедшую уличную знахарку, которая прямо сейчас лишала ее кислорода и медикаментов. Он хотел броситься вперед, оттолкнуть Земфиру, закричать, позвать врачей, но его ноги словно приросли к кафельному полу.
Земфира обернулась к нему. В ее глазах горел темный, яростный огонь. «Дверь закрой», — приказала она.
«И встань там. Сейчас начнется настоящая работа». Тревожный, пронзительный зуммер кардиомонитора не успел прозвучать и трех раз, как массивная дверь ВИП-палаты распахнулась настежь, с силой ударившись о резиновый ограничитель на полу.
В палату быстрым шагом ворвался Аркадий Эдуардович. За его спиной маячили двое крепких сотрудников больничной охраны в серой униформе и бледная, испуганная дежурная медсестра. Безупречный вид главврача исчез, его лицо покрылось красными пятнами, а дыхание сбилось.
Он увидел отключенный аппарат ИВЛ, сброшенную кислородную маску и женщину в длинных цыганских юбках, стоящую над кроватью его самой важной пациентки. «Что здесь происходит?»
