Он не понимал, что происходит. Этот человек одним решением только что уничтожил место его работы и всю его карьеру. «Михаил Борисович», — пролепетал он, чувствуя, как ноги становятся ватными.
«Но почему? Если мы допустили ошибку в обслуживании ваших счетов, мы все исправим. Я лично займусь».
«Ошибку?» — Воронцов сделал полшага вперед. Его массивная фигура нависла над Романом. «Ты допустил ошибку не в бумагах».
«Ты допустил ошибку в том, что вообще решил, будто имеешь право называться человеком». Олигарх обвел давящим взглядом аквариум офиса. Люди смотрели на них, затаив дыхание.
Никто не смел вмешаться. «Слушайте все», — голос Михаила набрал силу, заполняя собой каждый метр пространства. «Слушайте внимательно, с кем вы работаете».
«Этот лощеный заместитель начальника отдела, который рассказывает вам сказки про свое сиротство и трудное детство? Его настоящее имя — Рустам». При звуке этого имени Роман резко дернулся.
Краска стыда густо залила его лицо, а затем снова сменилась мертвенной бледностью. Илона рядом с ним испуганно прикрыла рот ладонью с идеальным маникюром. Легенда, которую он выстраивал годами, рухнула за одну секунду на глазах у всего руководства.
«Этот человек», — Михаил с отвращением указал концом трости на Романа, — «выгнал свою родную мать на улицу, потому что она показалась ему недостаточно статусной для этого офиса. Он назвал женщину, которая отдавала ему последний кусок хлеба, своей бывшей няней». В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция.
Воронцов не собирался останавливаться. Ему нужно было уничтожить эту гордыню до самого основания, чтобы на этом пепелище могло вырасти хоть что-то настоящее. «Вчера эта великая женщина, которой он стыдится, вытащила мою внучку с того света», — продолжил Михаил, и в его голосе впервые промелькнула сдерживаемая боль.
«Пока вы здесь перекладывали бумажки, она отдала ребенку свои жизненные силы. Она поседела за одну ночь, закрывая собой чужую девочку от беды. А за несколько часов до этого она пришла сюда, принесла этому негодяю горячий хлеб, испеченный ее руками».
Михаил резко повернул голову и посмотрел прямо в глаза Илоне. Молодая женщина попятилась, ее глаза расширились от ужаса. «И ты…» — бросил он ей в лицо, — «ты брезгливо выбросила этот хлеб в урну, а потом распылила свои духи, чтобы не пахло чужой бедностью».
«Ты вытерла ноги о святую женщину». Илона закрыла лицо руками. Ей казалось, что десятки взглядов коллег прямо сейчас прожигают ее насквозь.
Михаил снова перевел взгляд на дрожащего, уничтоженного Романа. «Твой дорогой костюм, твои часы и твоя должность сшиты из слез твоей матери, Рустам», — произнес олигарх с нескрываемым презрением. «Ты пустое место».
«Без ее молитвы и ее спины ты никто. Я стираю твою карьеру в пыль прямо сейчас». Воронцов тяжело оперся на трость и приблизился к лицу Романа почти вплотную.
«Если ты сегодня, до заката солнца, не приползешь к ней на коленях и не вымолишь прощения», — произнес он ледяным шепотом, который слышали только они двое, — «я сделаю так, что ни один человек в этом городе больше не подаст тебе руки». «Ни один банк не возьмет тебя даже мыть полы. Ты потеряешь все, ради чего предал кровь».
Михаил развернулся. Охрана мгновенно образовала коридор. Олигарх пошел к выходу, мерно стуча тростью по гранитному полу, оставив позади себя руины чужой лжи.
Роман не удержался на ногах, он бессильно мешком осел на стул. Его руки безвольно повисли вдоль туловища. Он смотрел перед собой невидящим взглядом.
Коллеги отворачивались от него. Илона, всхлипывая и стараясь скрыть лицо за волосами, быстро пошла в сторону коридора, пряча глаза от окружающих. Вся его жизнь, вся его блестящая карьера и статус оказались хрупкой иллюзией, которая разрушилась от одного удара правды.
Вечер опустился на город мягко, окрашивая окна домов в теплые золотистые тона. В огромной светлой квартире Михаила Воронцова, куда он перевез Соню и Земфиру из клиники сразу после того, как миновал кризис, было тихо. Пахло домашней едой и каким-то новым, спокойным уютом, которого эти стены не знали долгие месяцы.
Соня спала в просторной детской, ее дыхание было чистым и ровным. Земфира сидела на кухне. На ней было простое темное хлопковое платье, ее коротко остриженные, абсолютно седые волосы мягко блестели в свете бра.
Она смотрела на свои руки, сложенные на столе, и о чем-то напряженно думала. Она знала, куда сегодня утром уехал Михаил; он не скрывал своих намерений. И весь этот день цыганка не находила себе места.
Ее сердце разрывалось между глубочайшей, незаживающей обидой на предательство и тем слепым, безусловным инстинктом матери, который не позволял ей желать зла своему ребенку. Около семи часов вечера в просторной прихожей раздался звонок. Звук был резким, требовательным.
Земфира вздрогнула. Она медленно поднялась со стула. Ноги казались чужими, ватными.
Ей потребовалось несколько секунд, чтобы заставить себя сделать первый шаг. Она шла по длинному коридору, опираясь рукой о стену. Сердце билось часто, отдаваясь в висках.
Земфира подошла к входной двери. Она не стала смотреть в глазок: ее руки дрожали, когда она поворачивала металлический язычок замка. Дверь приоткрылась.
На пороге стоял ее сын. Земфира замерла, не в силах вымолвить ни слова. Перед ней стоял не тот лощеный, высокомерный Роман в дорогом костюме, который выгонял ее из банка.
Его пиджак был смят, галстук отсутствовал, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты и небрежно вырваны. Волосы растрепались. Но самое главное изменение произошло с его лицом.
Маска успешного топ-менеджера исчезла. Лицо помялось, постарело, под глазами пролегли глубокие тени. Глаза были красными, воспаленными от долгих часов мучительного осознания собственной ничтожности….
