Холодный и ровный голос главврача Аркадия Эдуардовича прозвучал в ВИП-палате громче, чем следовало. В этом голосе не было ни капли сочувствия, только профессиональная отстранённость человека, привыкшего констатировать факты. Миллиардер Михаил Борисович Воронцов, человек, одно имя которого заставляло нервничать министров и владельцев корпораций, без сил осел.
Его колени с глухим стуком ударились о безупречно чистый кафель больничного пола. Дорогая ткань сшитого на заказ итальянского костюма натянулась, но он этого даже не заметил. Он поднял взгляд на врача.
Аркадий Эдуардович стоял над ним в идеально выглаженном, хрустящем белом халате. Из-под рукава тускло блеснул циферблат золотых швейцарских часов. Врач смотрел на Воронцова сверху вниз, слегка поджав губы.
Словно эта эмоциональная сцена нарушала строгий распорядок элитной клиники. «Метастазы везде, Михаил Борисович», — добавил врач, скрестив руки на груди. «Организм сдался».
«Печень отказывает, почки работают на пределе. Девочка не выдержит даже легкого пробуждения. Мы перевели ее в глубокий медикаментозный сон, чтобы она ушла без мучений».
«Это паллиативная помощь, все по протоколу. Отпустите ее». Михаил посмотрел сквозь прозрачную стеклянную перегородку на кровать.
Там среди множества датчиков и пластиковых трубок лежала его внучка, двенадцатилетняя Соня. От девочки осталась лишь бледная прозрачная тень. Ее кожа казалась тоньше пергамента, сквозь нее отчетливо проступала синева вен.
На абсолютно лишенной волос после месяцев агрессивной терапии голове отражался свет больничных ламп. Нижняя половина ее исхудавшего лица была скрыта массивной кислородной маской. Маска ритмично и едва заметно запотевала.
Соня еще дышала, но каждый вдох давался аппарату ИВЛ, а не ей самой. Тишину палаты нарушал только сухой монотонный писк кардиомонитора. Михаил вцепился крупными сильными пальцами в край халата главврача.
«Послушай меня», — голос Воронцова дрогнул, сорвавшись на хрип. «Послушай меня внимательно. Я куплю тебе клинику в Швейцарии».
«Я выстрою тебе новый медицинский центр здесь. Назови любую сумму, любую цифру, Аркадий. Включите другие аппараты, привезите лекарства из Америки, из Израиля, откуда угодно».
«Сделай что-нибудь». Внутри у Михаила все сжималось от невыносимого, удушающего бессилия. Вся его жизнь была подчинена одному правилу.
Любую проблему можно решить, если правильно назвать цену. Он покупал убыточные заводы, ломал конкурентов, открывал любые двери с одного звонка. Но сейчас, стоя на коленях перед человеком в белом халате, он впервые осознал ничтожность своей империи.
Все его миллионы, счета в офшорах и недвижимость не могли купить для Сони ни одного лишнего вдоха. Восемь месяцев назад он точно так же кричал в телефонную трубку. В тот день шел сильный дождь, трассу размыло.
Сын с невесткой опаздывали к нему на важное совещание по слиянию активов. «Гони быстрее, я не собираюсь ждать из-за ваших оправданий», — рявкнул тогда Михаил и бросил трубку. Через сорок минут машина сына на огромной скорости вылетела под встречный грузовик.
Выжила только Соня, сидевшая на заднем сидении. Но через два месяца после трагедии у девочки диагностировали онкологию. Организм, сломленный горем и потерей родителей, отказался сопротивляться.
Вина сжирала Михаила изнутри каждый день, не давая ему покоя. Соня была его единственным шансом на прощение, его единственной ниточкой, связывающей с жизнью. И сейчас эту ниточку перерезали.
Аркадий Эдуардович брезгливо поморщился. Он аккуратно, но твердо разжал пальцы старика и высвободил полу своего халата. «Медицина не продается, Михаил Борисович», — сухо произнес врач, поправляя манжету.
«Мы сделали все, что в человеческих силах. Мне очень жаль. Дайте распоряжение своим людям подготовить все необходимое для процедур оформления».
Врач развернулся и вышел из палаты, бесшумно прикрыв за собой массивную дверь. Михаил остался на полу. Он смотрел на монитор, где зеленая линия пульса становилась все более слабой и растянутой.
В груди стало пусто и холодно. Ему казалось, что он задыхается прямо здесь, в этой палате с очищенным фильтрами воздухом. Он с трудом поднялся, опираясь руками о стену, и, не оглядываясь на внучку, вышел в коридор.
Ему нужен был воздух. На улице стоял март — не тот ласковый весенний месяц из календарей, а жестокий серый период межсезонья. В лицо сразу ударил пронизывающий ветер вперемешку с ледяным дождем и мелким снегом.
Свинцовые тучи висели низко, придавливая город к земле. Михаил вышел на служебную парковку клиники. Под его дорогими кожаными туфлями хлюпала грязная серая жижа.
Он не надел пальто, вышел в одном пиджаке, но холода не чувствовал. Его трясло от внутреннего озноба, от резкого падения адреналина и абсолютной безнадежности. В нескольких десятках метров от него, возле черного блестящего «Майбаха», стоял его личный водитель Сергей.
Крепкий, всегда невозмутимый мужчина сейчас выглядел растерянным и испуганным. Напротив Сергея стояла женщина. Михаил невольно замедлил шаг, прислушиваясь к их разговору.
Женщина была странной. Она резко выделялась на фоне больничного фасада и сверкающих иномарок. На вид ей было около пятидесяти пяти лет.
У нее была удивительно прямая, гордая осанка. Она несла себя так, словно была хозяйкой этой парковки, да и всего города в придачу. Ее смуглое лицо было изрезано тонкими, как паутина, морщинами у глаз.
Глаза были черными как смоль, пронзительными, цепкими. Из-под темного платка выбивались густые черные косы. Она была одета в несколько длинных плотных юбок темного цвета, а на плечах лежала вязаная шаль.
Женщина отчитывала водителя низким, слегка хрипловатым, но властным голосом. «Ты зачем за руль садишься, служивый?» — говорила она, указывая на него узким смуглым пальцем. «Кого обмануть хочешь, начальство свое, так судьбу не обманешь!»
Сергей нервно оглянулся, пытаясь отойти от нее. «Идите своей дорогой, женщина!» — буркнул он. «Не мешайте работать, я сейчас охрану вызову».
«Вызывай», — спокойно ответила цыганка. «Только это твое здоровье не спасет. У тебя желчь в глаза бьет, белки уже желтые, как старая бумага».
«Под правым ребром камень сидит, ноет по ночам, спать не дает. Ты таблетками закидываешься и думаешь, что пронесет. Не пронесет».
«Печень у тебя разрушается. Завтра боль ударит так, что в глазах потемнеет. Руль вывернешь и сам в аварию попадешь, и людей погубишь».
«Иди к лекарям, пока до критического состояния не довел». Сергей побледнел. Его массивная челюсть отвисла.
Он действительно последние два месяца мучился от сильных болей в правом боку. Горстями пил обезболивающие и скрывал это от медкомиссии, боясь потерять высокооплачиваемую работу у Воронцова. «Откуда… откуда вы знаете?»
