Октябрьское утро встретило Софью Игнатьеву прохладным дыханием осени. Она стояла у окна съемной квартиры, качая на руках годовалую дочку Лизу, и смотрела на объявление в интернете, которое могло изменить их жизнь.
«Семья ищет домработницу с проживанием. Условия обсуждаются индивидуально. Телефон…»
Лиза тихо сопела у нее на плече, ее мягкие каштановые волосы щекотали Софье шею. Девочка была необычайно спокойным ребенком: редко плакала, много спала и могла часами играть с погремушками в манеже. Софья часто думала, что дочка словно понимала их сложное положение и старалась не доставлять лишних хлопот.
В 21 год Софья уже успела познать горечь предательства. Отец Лизы исчез, узнав о беременности, оставив молодую женщину наедине с проблемами. Работу для матери-одиночки с маленьким ребенком найти было крайне сложно. Деньги таяли, как снег под весенним солнцем, а арендная плата за квартиру требовала все больших жертв.
Софья взяла трубку и набрала номер. Голос на том конце провода оказался приятным, женским.
— Алло, я по поводу вакансии домработницы. Еще актуально?
— Да, конечно. Меня зовут Лидия Петровна. А вас?
— Софья Игнатьева. У меня есть годовалая дочка, если это не проблема.
На том конце линии воцарилась тишина.
— Простите, повторите, пожалуйста.
— У меня маленький ребенок, дочка Лиза. Ей год.
— Понятно. А работали ли вы домработницей раньше?
— Нет, но я очень ответственная, аккуратная. Могу готовить, убираться, стирать. Главное для меня — стабильность и возможность быть рядом с дочкой.
Лидия Петровна помолчала, явно обдумывая что-то.
— Приезжайте завтра к десяти утра. Адрес записывайте.
После разговора Софья почувствовала странное волнение. Что-то в голосе этой женщины показалось ей знакомым. Остаток дня прошел в приготовлениях. Софья постирала и погладила свою единственную строгую блузку и темную юбку. Сложила в папку все документы. Собрала небольшую сумку с вещами для Лизы. Девочка словно чувствовала важность момента и вела себя особенно тихо.
Вечером, укладывая дочку спать, Софья шептала ей:
— Завтра мы идем на очень важную встречу, малышка. Может быть, найдем новый дом, где нам будет хорошо.
Лиза смотрела на маму своими большими карими глазами, так похожими на Софьины, и тихо агукала, словно соглашаясь.
Дом Михайловых поражал своими размерами. Двухэтажная резиденция с колоннами, ухоженным садом и фонтаном перед входом говорила о том, что хозяева действительно не нуждались в деньгах. Софья прошла через массивные кованые ворота, неся дочку на руках. У входа ее встретила управляющая — женщина средних лет в аккуратном сером платье.
— Вы Софья Игнатьева? Хозяйка ждет вас в гостиной.
Софья кивнула, крепче прижимая к себе Лизу. Девочка настороженно оглядывалась по сторонам, но не плакала. Гостиная была обставлена дорогой мебелью в классическом стиле. Высокие окна пропускали утренний свет, играя на хрустальных люстрах. У камина стоял мужчина лет сорока пяти с аккуратно подстриженной бородой. Это был Владимир Григорьевич Михайлов, как сказала управляющая.
— Проходите, присаживайтесь, — произнес он, указывая на кресло. — Лидия Петровна сейчас спустится.
Софья осторожно села, устроив Лизу у себя на коленях. Владимир Григорьевич с любопытством наблюдал за ребенком.
— Хорошенькая девочка, — заметил он. — Как зовут?
— Лиза.
— Красивое имя. А сколько ей?
— Год исполнился в августе.
В этот момент на лестнице послышались шаги. Софья подняла голову и увидела женщину поразительной красоты. Лидия Петровна Михайлова спускалась по мраморным ступеням, будто королева. Ей было тридцать девять лет, но выглядела она моложе. Темные волосы были собраны в элегантную прическу, а изумрудно-зеленое платье подчеркивало ее стройную фигуру.
— Здравствуйте, — произнесла Софья, когда та приблизилась. — Я…
Ее взгляд упал на Лизу, и слова застыли на губах. Девочка в этот момент подняла головку и посмотрела на незнакомку своими большими карими глазами. Между ними словно проскочила искра. Лидия Петровна остановилась как вкопанная. Ее лицо стало мертвенно-бледным, глаза расширились от ужаса или удивления.
— Откуда? Откуда у тебя этот малыш? — прошептала она едва слышно.
Мир вокруг нее закружился. Комната поплыла перед глазами, и Лидия Петровна рухнула на пол, потеряв сознание.
— Лида! — вскрикнул Владимир Григорьевич, бросаясь к жене.
Софья вскочила с кресла, крепко прижимая испуганную Лизу.
— Что случилось? Я что-то не то сделала?
— Нет, нет, — успокоил ее Владимир Григорьевич, помогая жене прийти в себя. — У нее иногда бывает такое. Давление скачет.
Лидия Петровна медленно открыла глаза. Ее взгляд сразу же нашел Лизу, и она вздрогнула.
— Простите, — пробормотала она, с трудом поднимаясь. — Со мной такое бывает.
Но Софья заметила, что женщина смотрит не на нее, а на Лизу, и в ее глазах читается что-то большее, чем просто недомогание.
— Может, мне лучше уйти? — неуверенно предложила Софья.
— Нет! — резко сказала Лидия Петровна, а потом смягчилась. — То есть, нет, конечно. Давайте обсудим условия работы.
Она села в кресло напротив, не отрывая глаз от ребенка.
— Расскажите о себе, — попросила она, стараясь говорить спокойно.
— Мне двадцать один год. Не замужем. Дочка — это все, что у меня есть в жизни. Раньше домработницей не работала, но умею готовить, убираться, стирать, шить. Главное для меня — чтобы мы с Лизой были вместе.
— А отец ребенка?
— Его нет, — коротко ответила Софья.
Лидия Петровна кивнула, продолжая изучать Лизу.
— Мы предлагаем проживание в отдельном домике на территории, питание и… — она замялась, — символическую оплату. Через полгода сможем организовать ясли для девочки.
— Символическую? — переспросила Софья.
— Тридцать тысяч в месяц, — произнес Владимир Григорьевич. — Но, повторю, проживание и питание полностью наше, и ребенок будет рядом.
Это было прекрасное предложение для Софьи, тем более что других вариантов не было.
— Хорошо, — согласилась она.
— Можете приступить завтра? — спросила Лидия Петровна, и в ее голосе звучала какая-то странная поспешность.
— Конечно, прекрасно.
— Владимир Григорьевич покажет вам домик.
Пока они обходили территорию, Лидия Петровна осталась в гостиной, держась за спинку кресла. Ее руки дрожали, а в голове роились тревожные мысли.
«Это невозможно, — думала она. — Просто невозможно. Но эти глаза, эти черты лица… Боже мой, что происходит?»
Домик для прислуги оказался уютным и просторным. Две комнаты, кухня, санузел — все, что нужно для жизни с ребенком. Владимир Григорьевич показал, где что находится, объяснил правила.
— Рабочий день с 7 утра до 7 вечера, — говорил он. — Помогать нашей прислуге готовить завтрак, обед, ужин. Уборка дома. Стирка. Если возникнут вопросы, обращайтесь к Лидии Петровне или ко мне.
Софья кивала, укачивая Лизу. Девочка начала капризничать — пора было кормить.
— Можно я покормлю дочку?
— Конечно, конечно. Чувствуйте себя как дома. Если нужен перерыв на ребенка, мы не против.
Когда Владимир Григорьевич ушел, Софья устроила Лизу в удобном кресле и дала ей бутылочку со смесью. Девочка сосала молоко, внимательно разглядывая новое помещение.
— Ну что, малышка, — шептала Софья, — это наш новый дом. Надеюсь, нам здесь будет хорошо.
Вечером они с Лизой перебрались в домик окончательно. Софья расставила немногочисленные вещи, устроила кроватку для дочки, приготовила все необходимое для завтрашнего дня. Перед сном она долго стояла у окна, любуясь видом на главный дом. В одном из окон горел свет, и она видела силуэт Лидии Петровны. Женщина тоже стояла у окна и смотрела в сторону домика.
«Странная она, — думала Софья. — И реакция на Лизу была очень необычной. Будто увидела привидение».
А в главном доме Лидия Петровна не могла найти себе место. Она металась по спальне, не в силах успокоиться.
— Лида, что с тобой? — спросил Владимир Григорьевич, входя в комнату. — Ты так странно себя ведешь с утра.
— Ничего, просто устала, — отмахнулась она.
— Из-за этой девочки?
— Софьи?
— Нет, при чем тут она?
Но Владимир Григорьевич знал жену много лет и чувствовал, что она что-то скрывает.
— Лида, мы с тобой прожили вместе 15 лет. Я вижу, что что-то тебя беспокоит. Может, поговоришь со мной?
Лидия Петровна остановилась у зеркала и посмотрела на свое отражение. Нет, она не могла сказать мужу правду. Не сейчас, когда сама ничего не понимала.
— Все в порядке, дорогой. Просто сегодня был тяжелый день.
Владимир Григорьевич хотел настаивать, но жена уже отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Первая неделя работы прошла на удивление спокойно. Софья быстро освоилась с обязанностями, а Лиза прекрасно себя чувствовала в новой обстановке. Девочка спала в кроватке, пока мама работала, или играла в манеже, который Владимир Григорьевич установил в одной из комнат главного дома. Лидия Петровна старалась держаться естественно, но Софья замечала, как часто женщина смотрит на Лизу. Иногда она заставала хозяйку дома, наблюдающую за ребенком с таким выражением лица, словно та видела что-то неуловимое и важное.
В пятницу утром, когда Софья готовила завтрак, Лидия Петровна вошла на кухню раньше обычного. Лиза сидела в детском стульчике и играла с яркими кубиками.
— Доброе утро, — поздоровалась хозяйка.
— Доброе утро, Лидия Петровна. Завтрак будет готов через десять минут.
— Не торопитесь.
Женщина подошла к Лизе.
— Можно?
Софья кивнула, наблюдая, как Лидия Петровна осторожно протягивает руку к девочке. Лиза посмотрела на нее, а потом вдруг улыбнулась и потянулась к красивой женщине.
— Какая умница, — прошептала Лидия Петровна, беря малышку на руки. — Какая хорошая девочка.
Лиза не плакала, не капризничала. Она спокойно сидела у незнакомки на руках и рассматривала ее лицо.
— Она вас не боится, — удивилась Софья. — Обычно Лиза с чужими людьми ведет себя настороженно.
— Дети чувствуют добро, — тихо ответила Лидия Петровна, не отрывая глаз от ребенка.
В этот момент в кухню вошел Владимир Григорьевич.
— О, какая замечательная картина! — улыбнулся он. — Лида, ты держишь малышку так, словно она родная.
Лидия Петровна резко подняла голову и посмотрела на мужа. В ее глазах мелькнула паника.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, отдавая Лизу маме.
— Да ничего особенного. Просто заметил, что ты хорошо ладишь с детьми. Жаль, что у нас своих не получилось.
Повисла неловкая пауза. Софья почувствовала напряжение и сосредоточилась на приготовлении завтрака.
— Завтрак подан, — объявила она.
За столом Владимир Григорьевич рассказывал о планах на день, а Лидия Петровна молчала, изредка бросая взгляды на Лизу, которая мирно уснула в коляске. После завтрака, когда Софья убирала со стола, Лидия Петровна подошла к ней.
— Софья, можно задать вам личный вопрос?
— Конечно.
— Где вы родились?
— В столице.
— А родители?
Софья нахмурилась.
— А зачем вам это знать?
— Просто интересуюсь. Вы такая молодая, а уже одна с ребенком.
— Я выросла в детском доме, — коротко ответила Софья. — Родителей не знаю.
Лидия Петровна побледнела.
— В детском доме? В каком?
— В столичном детском доме номер семь.
— А что?
— Ничего… Просто.
Лидия Петровна отступила на шаг.
— Извините, не хотела быть назойливой.
Она быстро вышла из кухни, оставив Софью в недоумении.
Лидия Петровна заперлась в своем кабинете и достала из ящика стола пожелтевшую папку. Документы, которые она не открывала 20 лет. Справка из роддома, медицинская карта и самая главная справка — о том, что годовалая девочка передана в столичный детский дом номер семь. Руки дрожали, когда она перечитывала знакомые строки.
Дата рождения дочери — 15 августа. Лизе исполнился год тоже в августе. Совпадение?
Она открыла ноутбук и начала искать информацию о детском доме. Нужны были списки детей, которые находились там в определенные годы. Но такая информация была закрытой. Все утро Лидия Петровна пыталась найти хоть какую-то зацепку. Она звонила в различные службы, но везде получала отказ. Информация о детях из детских домов была строго конфиденциальной.
В обед она спустилась в столовую, где Софья сервировала стол. Лиза сидела в манеже и играла с мягкими игрушками.
— Софья, — начала Лидия Петровна, стараясь говорить небрежно. — А вы помните что-нибудь о своих родителях?
— Нет, — девушка пожала плечами. — Меня принесли в детдом совсем маленькой. Годовалой, как сказали воспитатели.
— А документы? Может, сохранились какие-то бумаги?
— Нет, знаю только, что мать была совсем молодая девушка.
Лидия Петровна чуть не выронила тарелку.
— Да, ей было восемнадцать лет, когда она меня родила. А сдала в детский дом в девятнадцать. Почему вы спрашиваете?
— Просто интересно, — пробормотала Лидия Петровна.
Девятнадцать лет. Именно столько было ей самой, когда она оставила дочь в детском доме. Все сходилось с пугающей точностью.
Вечером, когда Софья укладывала Лизу спать, Лидия Петровна наблюдала за ними из окна. Молодая мама нежно целовала дочку, рассказывала ей сказку, пела колыбельную. Такую же колыбельную Лидия Петровна пела своей малышке двадцать лет назад, в те короткие месяцы, когда они были вместе.
Она вспомнила ту страшную ночь, когда, не выдержав нищеты и одиночества, приняла решение отдать дочь в детский дом. Ей было всего девятнадцать, она работала уборщицей, жила в коммуналке. А отец ребенка исчез, как только узнал о беременности.
«Ей будет лучше без меня, — думала она тогда. — В детском доме ее накормят, оденут, дадут образование. А я только погублю ее жизнь».
Но сердце разрывалось от боли, когда она в последний раз поцеловала спящую дочку и передала ее воспитательнице. Девочка проснулась, заплакала, потянула к ней ручки, а она уходила, не оборачиваясь.
Годы шли. Лидия Петровна выучилась, устроилась на работу, познакомилась с Владимиром Григорьевичем. Он был старше, обеспеченным, и она не сказала ему о дочери. Боялась потерять единственную возможность на счастье. Они поженились, но детей у них не было. Были попытки ЭКО, но здоровье Лидии Петровны давало сбой из-за гипертонической болезни, и они решили больше не рисковать.
А теперь в их доме появилась девушка, которая могла быть той самой дочерью. С ребенком, который мог быть ее внуком.
Прошло две недели. Софья полностью освоилась на новой работе, а Лиза чувствовала себя как дома. Девочка росла на глазах, становилась все более активной и любознательной. Лидия Петровна проводила все больше времени в обществе Лизы. Она приходила на кухню, когда Софья готовила, садилась рядом с манежем и наблюдала за играми ребенка. Иногда она брала девочку на руки, и Лиза никогда не плакала.
— Вы так любите детей, — заметила однажды Софья. — Почему у вас с Владимиром Григорьевичем нет своих?
Лидия Петровна замерла.
— Не получается, — тихо ответила она. — Медицинские проблемы.
— Жаль. Вы бы стали прекрасной мамой.
Эти слова больно ранили Лидию Петровну. Она была мамой. Двадцать лет назад. И она все потеряла по собственной глупости и слабости.
В субботу утром, когда Софья была свободна, Лидия Петровна пришла в ее домик с предложением.
— Если хотите, можете оставить Лизу со мной, а сами сходите в город. Отдохните, купите что-нибудь для себя.
Софья удивилась.
— Это очень любезно с вашей стороны, но я не могу оставить дочку.
— Почему? Я присмотрю за ней. Мне нравится проводить время с малышкой.
— Но она может заплакать, испугаться.
— Не бойтесь. Лиза меня не боится. Правда, малышка?
Лидия Петровна нежно погладила девочку по головке. Лиза улыбнулась и потянулась к ней.
— Видите? Все будет хорошо. Идите, вам необходимо развеяться и отдохнуть.
Софья колебалась, но в конце концов согласилась. Она дала подробные инструкции о кормлении, сне, играх и уехала в город.
Оставшись наедине с Лизой, Лидия Петровна почувствовала странное волнение. Она взяла девочку на руки и прошла по дому, показывая ей картины, рассказывая о каждой комнате.
— Это гостиная, — говорила она. — А это кабинет дедушки Володи. А здесь была бы твоя комната, если бы…
Она остановилась, понимая, что говорит вслух свои мысли. Лиза внимательно слушала, иногда агукая в ответ. Когда пришло время кормления, Лидия Петровна ловко справилась с бутылочкой и смесью. Руки помнили эти движения, хотя прошло 20 лет. После кормления девочка заснула у нее на руках. Лидия Петровна сидела в кресле, боясь пошевелиться, и смотрела на малышку. Сердце сжималось от нежности и тоски.
В этот момент в дом вошел Владимир Григорьевич.
— Лида, где…? — Он остановился, увидев жену с ребенком на руках. — Где Софья?
— Я отпустила ее в город. Решила посидеть с малышкой.
— Ты? — удивился он. — Но ты же никогда не любила чужих детей.
— Лиза особенная, — тихо сказала Лидия Петровна.
Владимир Григорьевич подошел ближе и посмотрел на спящую девочку.
— Знаешь, она немного похожа на тебя, — заметил он. — Особенно профиль.
Лидия Петровна вздрогнула.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, черты лица, форма носа.
— Конечно, это может быть просто совпадение. Володя, не говори глупостей, все дети в этом возрасте одинаковы.
— Да я не настаиваю. Просто наблюдение.
Когда Софья вернулась вечером, она застала Лидию Петровну и Лизу в гостиной. Женщина читала ребенку книгу, а девочка сидела у нее на коленях и рассматривала картинки.
— Как дела? — спросила Софья.
— Прекрасно. Лиза вела себя как ангел. Мы поели, поиграли, погуляли в саду. Спасибо вам огромное. Я так давно не была одна.
— Обращайтесь, когда захотите. Мне было приятно провести время с вашей дочкой.
Той ночью Лидия не могла заснуть. Она все больше убеждалась в том, что Софья — ее дочь. Слишком много совпадений: возраст, детский дом, внешность. А Лиза? Лиза была так похожа на саму Софью в детстве. Но как это проверить? Как узнать наверняка? Решение пришло неожиданно.
Лидия Петровна вспомнила про тест ДНК. Это был единственный способ развеять сомнения или подтвердить страшную догадку. В понедельник утром она отправилась в медицинскую лабораторию. Консультант объяснил, что для анализа нужны образцы биологического материала: волосы, слюна или кровь.
— Результаты будут готовы через неделю, — сказал он. — Точность анализа составляет 99,9%.
Лидия Петровна купила набор для забора образцов и вернулась домой. Теперь нужно было дождаться подходящего момента. Возможность представилась на следующий день. Софья мыла посуду после обеда, а Лиза спала на боку в коляске в гостиной. Лидия Петровна осторожно подошла к спящему ребенку. Девочка мирно сопела, раскинув ручки. Женщина аккуратно отрезала прядку волос с затылка, стараясь не разбудить малышку.
Получить образец от Софьи оказалось сложнее. Лидия Петровна несколько дней искала возможность, пока тайно не пошла в домик прислуги. Там она заметила, что девушка оставила свою расческу в ванной комнате, на которой остались длинные каштановые волосы. Теперь оставался только ее образец. Лидия отрезала свою прядь волос.
С замирающим сердцем Лидия Петровна отнесла образцы в лабораторию. Теперь оставалось только ждать. Неделя тянулась мучительно долго. Лидия Петровна старалась вести себя как обычно, но Владимир Григорьевич замечал ее нервозность.
— Лида, что с тобой происходит? — спросил он однажды вечером. — Ты какая-то странная последние дни.
— Просто устала, — отмахнулась она.
— Может, съездим куда-нибудь? Отдохнем?
— Нет, не хочу никуда ехать.
Владимир Григорьевич нахмурился. Жена становилась все более замкнутой, и это его беспокоило.
В пятницу утром Лидия Петровна получила звонок из лаборатории. Результаты были готовы. Она сказала мужу, что едет по делам, и отправилась за анализом. Консультант протянул ей запечатанный конверт.
— Хотите, чтобы я объяснил результат?
— Нет, спасибо. Я сама разберусь.
Лидия Петровна села в машину и дрожащими руками вскрыла конверт. Глаза пробежали по строчкам, но она никак не могла сосредоточиться на тексте. Наконец она нашла главную строку.
«Вероятность родства между образцами составляет 99,97%. Заключение: Испытуемые являются биологическими родственниками – дочь, мать, внучка».
Конверт выпал из рук. Лидия Петровна сидела в машине и плакала. 20 лет назад она отдала дочь в детский дом, а теперь судьба вернула ее в виде домработницы. Софья – ее дочь. Лиза – ее внучка.
Что теперь делать? Как сказать Софье правду? Как объяснить Владимиру Григорьевичу, что она скрывала от него такую важную часть своей жизни?
Она доехала до дома, но не смогла войти. Долго сидела в машине, собираясь с мыслями. Через окно было видно, как Софья играет с Лизой в саду. Девочка делала первые неуверенные шаги, а мама подхватывала ее, когда она падала.
«Я пропустила все, — думала Лидия Петровна. — Первые слова, первые шаги, первые улыбки. И теперь не могу пропустить детство внучки».
Она вытерла слезы и вошла в дом. Нужно было что-то решать.
В этот вечер за ужином Лидия Петровна несколько раз начинала говорить, но не могла подобрать слова. Владимир Григорьевич заметил ее состояние.
— Лида, ты вся бледная. Что случилось?
— Ничего, — автоматически ответила она.
— Не может быть «ничего». Ты ведешь себя очень странно уже несколько недель. С тех пор как Софья с ребенком приехала.
Лидия Петровна подняла глаза и посмотрела на мужа. Может, стоит сказать правду сейчас?
— Володя, а что бы ты сделал, если бы узнал, что в прошлом я совершила ужасную ошибку?
— Какую ошибку?
— Гипотетически.
— Лида, я люблю тебя любой. Мы женаты 15 лет, и я знаю, что ты хороший человек. Любая ошибка прошлого не изменит моих чувств к тебе.
— Даже если эта ошибка касается детей?
Владимир Григорьевич нахмурился.
— О чем ты говоришь?
— Ни о чем. Просто размышляю.
Но он не поверил. Что-то определенно происходило, и это было связано с Софьей и ее дочерью.
На следующий день Лидия Петровна решила поговорить с Софьей. Она нашла девушку в саду, где та развешивала белье. Лиза сидела в коляске и играла с цветными кубиками.
— Софья, можно поговорить?
— Конечно, Лидия Петровна. Что-то случилось?
— Расскажите мне о своем детстве. О детском доме.
Софья удивилась, но ответила.
— Что конкретно вас интересует?
— Все. Как вы жили, кто вас воспитывал, что помните?
— Помню не очень много. Воспитательница Анна Михайловна, она была добрая. Спальня на 20 человек, столовая, где мы ели. Нас учили читать, писать, готовили к школе.
— А о своих родителях вам что-нибудь говорили?
— Только то, что мать была молодая. Отца не было указано в документах.
— Вы никогда не пытались найти их?
Софья замялась.
— Пыталась. Когда мне исполнилось 18, я обращалась в разные службы. Но информации очень мало. Мать, скорее всего, была из неблагополучной семьи, раз отдала ребенка.
— Может, у нее не было выбора?
— Выбор есть всегда. Если женщина рожает ребенка, она должна о нем заботиться, а не избавляться от него.
Эти слова пронзили Лидию Петровну как нож.
— Но иногда обстоятельства…
— Какие обстоятельства могут оправдать отказ от собственного ребенка? — горячо сказала Софья. — Я выросла без материнской любви, без семьи. Знаете, как это больно? Видеть, как других детей забирают в новые семьи, а тебя никто не хочет. Софья! Простите, не хотела говорить так резко. Просто эта тема для меня болезненная.
Лидия Петровна понимала, что пока не может открыть правду. Софья слишком сильно ненавидела мать, которая ее бросила.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Прошу прощения, что затронула неприятную тему.
— Ничего. Просто… Я хочу дать Лизе все то, чего не было у меня. Материнскую любовь, заботу, стабильность.
— Вы прекрасная мать, — искренне сказала Лидия Петровна.
— Стараюсь. Иногда боюсь, что не справлюсь. Что повторю судьбу своей матери.
— Никогда не повторите. Я вижу, как вы любите Лизу.
После этого разговора Лидия Петровна поняла, что правда может разрушить хрупкое равновесие, которое установилось в их жизни. Софья ненавидела мать, которая ее бросила. Как она отнесется к тому, что эта женщина — ее работодательница и ее же родная мать? Но держать все в себе становилось невыносимо. Лидия Петровна понимала, что рано или поздно правда все равно выйдет наружу.
Прошел еще месяц. Лиза заметно подросла, стала более активной. Она уже уверенно ходила, начала говорить первые слова. Удивительно, но одним из первых слов было «Лида» — именно так она называла хозяйку дома. Софья удивлялась тому, как привязалась дочка к Лидии Петровне. Девочка тянулась к ней, радовалась ее появлению, плакала, когда она уходила.
— Кажется, Лиза любит вас больше, чем меня, — шутила Софья.
— Что вы говорите? Вы же ее мама.
— Но она реагирует на вас так, словно вы родственники.
Лидия Петровна каждый раз вздрагивала от таких слов. Софья не подозревала, насколько близко подошла к истине.
В декабре Владимир Григорьевич заметил, что жена совсем потеряла покой. Она плохо спала, часто плакала, стала рассеянной и нервной.
— Лида, я настаиваю на том, чтобы ты мне все рассказала, — сказал он однажды вечером. — Я вижу, что ты мучаешься. Может, я смогу помочь?
— Ты не поможешь. Никто не поможет.
— Попробуй. Мы муж и жена, мы должны делиться проблемами.
Лидия Петровна долго молчала, а потом вдруг заплакала.
— Володя, я обманывала тебя все эти годы.
— О чем ты?
— У меня была дочь. До нашей встречи. Я родила ее в 18 лет и через год… отдала в детский дом.
Владимир Григорьевич застыл.
— Дочь? Ты никогда не говорила.
— Не могла. Боялась, что ты меня не поймешь, что откажешься от меня.
— Но почему ты вспомнила об этом только сейчас?
— Потому что… — Лидия Петровна набрала воздуха в легкие. — Потому что Софья – это она. Моя дочь, которую я отдала в детдом.
Владимир Григорьевич медленно поднялся с кресла.
— Что ты сказала?
— Я сделала тест ДНК. Софья – моя дочь, а Лиза – моя внучка. Это невозможно, но это правда. Все совпадения – возраст, детский дом, внешность. Я узнала в Лизе Софью с первого взгляда, но не могла поверить.
Владимир Григорьевич прошелся по комнате, пытаясь осмыслить услышанное.
— Значит, все это время наша домработница была твоей дочерью?
— Да.
— А она знает?
— Нет. И не знаю, стоит ли говорить.
— Как не стоит? Она имеет право знать правду.
— Она ненавидит мать, которая ее бросила. Если я скажу правду, она может увести Лизу, и я потеряю их обеих навсегда.
— Лида, ты не можешь строить отношения на лжи.
— Но я не знаю, как сказать. Как объяснить, почему я ее оставила?
Владимир Григорьевич сел рядом с женой и взял ее за руки.
— Расскажи мне все. С самого начала.
И Лидия Петровна рассказала. О том, как в восемнадцать лет осталась одна с маленьким ребенком. О нищете, одиночестве, страхе. О том, как она думала, что, отдав дочь в детдом, дает ей шанс на лучшую жизнь.
— Я была молодая, глупая, — плакала она. — Думала, что ее усыновят хорошие люди. Не знала, что она останется в детдоме до совершеннолетия.
— Почему ты не сказала мне раньше?
— Боялась. Боялась, что ты меня отвергнешь.
— Лида, я люблю тебя. Твое прошлое не изменит этого. Но теперь что делать? Говорить правду. Софья должна знать, кто ее мать.
— А если она не простит?
— Не простит – значит, не простит. Но она имеет право знать.
Лидия Петровна несколько дней собиралась с духом. Она понимала, что разговор будет очень трудным, но откладывать больше нельзя. В среду вечером, когда Владимир Григорьевич ушел по делам, она пришла к Софье в домик. Девушка как раз укладывала Лизу спать.
— Лидия Петровна, случилось что-то?
— Нам нужно поговорить. Серьезно поговорить.
— Хорошо. Подождите минутку, дочка сейчас заснет.
Лидия Петровна села в кресло и наблюдала, как Софья нежно поет колыбельную. Та же песенка, которую она сама пела 20 лет назад — про белых медведей.
— Уснула, — сказала Софья, выходя из комнаты. — О чем хотели поговорить? Садитесь, пожалуйста.
Софья села напротив, удивленная серьезным тоном хозяйки.
— Софья, что бы вы сделали, если бы узнали, что ваша мать жива?
— Не понимаю…
— Просто ответьте. Что бы вы сделали?
— Не знаю. Наверное, захотела бы встретиться с ней. Спросить, почему она меня бросила.
— А простить смогли бы?
— Это зависит от причин. Но вряд ли. Я же говорила, что не могу понять, как можно отказаться от собственного ребенка. А если у нее были очень серьезные причины? Лидия Петровна, к чему эти вопросы?
Лидия Петровна взяла со стола конверт с результатами анализа ДНК.
— Потому что ваша мать жива. И она сидит перед вами.
Софья не сразу поняла смысл слов.
— Что вы имеете в виду?
— Я твоя мать. Я отдала тебя в детский дом, когда тебе был год.
Девушка побледнела.
— Это невозможно.
— Вот результаты анализа ДНК. — Лидия Петровна протянула конверт. — Вероятность родства 99,97%.
Софья дрожащими руками взяла бумаги и стала читать. Буквы плыли перед глазами, но главное она поняла.
— Нет, — прошептала она. — Нет, это не может быть правдой.
— Это правда, дочка.
— Не смейте называть меня дочкой! — взорвалась Софья, вскакивая с места. — Вы не имеете права.
— Софья, выслушай меня.
— Слушать? Что я должна слушать? Как вы бросили меня, когда мне был всего год? Как отдали в детдом, где я провела все детство?
— Мне было 19 лет, я была одна, без денег, без работы, с годовалой дочкой на руках.
— И это оправдание? Я тоже была одна, когда родила Лизу, но я никогда не подумала бы отдать ее.
— Времена были другие, условия…
— Какие условия? Какие времена? Вы просто не захотели со мной возиться!
Софья металась по комнате, как раненый зверь.
— А потом вы вышли замуж за богатого мужчину, зажили в роскоши и про дочь забыли. Так?
— Нет. Нет, я никогда тебя не забывала.
— Врете! Если бы не забывали, искали бы меня. А вы наняли меня домработницей!
— Я не знала, что это ты. Узнала только потом, когда… когда увидела Лизу. Она так похожа на тебя в детстве, просто копия.
— И что, решили поиграть в семью? Понарошку побыть бабушкой?
— Нет, я хотела сказать правду, но боялась.
— Боялись? Чего боялись?
— Что ты меня не простишь. Что заберешь Лизу и уйдешь.
— И правильно боялись! — крикнула Софья. — Я вас не прощу. Никогда.
В детской заплакала Лиза, разбуженная криками.
— Теперь довольны? — сказала Софья, направляясь к дочке. — Лизу разбудили.
— Софья, подожди…
— Уйдите. Уйдите отсюда. Я не хочу вас видеть.
Лидия Петровна стояла посреди комнаты, и слезы текли по ее щекам.
— Я понимаю, что ты злишься, но дай мне объяснить.
— Я не ваша дочка. У меня нет матери. Уйдите.
Лидия Петровна медленно направилась к выходу. У двери она обернулась.
— Я люблю тебя, Софья. Всегда любила. И люблю Лизу. Что бы ты ни думала.
— Если любили, не бросали бы, — тихо сказала Софья, не оборачиваясь.
Следующее утро было мрачным. Софья не спала всю ночь, успокаивая Лизу и переосмысливая услышанное. Она не могла поверить, что Лидия Петровна — ее мать. Женщина, которая жила в роскоши, пока ее дочь росла в детдоме.
Владимир Григорьевич пришел к ней рано утром.
— Софья, можно поговорить?
— О чем? О том, что ваша жена – моя мать? Вы знали?
— Узнал только вчера. Лида рассказала мне все.
— Все? И как она оправдывалась?
— Она не оправдывалась. Она объяснила обстоятельства.
— Какие обстоятельства могут оправдать отказ от ребенка?
Владимир Григорьевич сел напротив.
— Софья, я понимаю вашу боль. Но попробуйте посмотреть на ситуацию со стороны. Лиде было 19 лет. Она была одна, без денег, без поддержки, с годовалым ребенком. Жила в коммуналке, работала уборщицей. Отец ребенка исчез. Она думала, что, отдав вас в детдом, дает вам шанс на лучшую жизнь.
— А получилось наоборот.
— Да, получилось наоборот. Но она не могла этого знать. Она надеялась, что вас удочерят и дадут лучшую жизнь.
— Почему она не сказала мне правду сразу?
— Боялась вашей реакции. Видела, как вы относитесь к матери, которая вас бросила. И правильно относились. Софья, Лида всю жизнь мучилась из-за того, что сделала. Она до сих пор винит себя. Мы не могли иметь детей…
— А я должна ее жалеть?
— Нет. Но, может, стоит попробовать понять.
— Понять? Владимир Григорьевич, вы знаете, что такое детдом? Это не санаторий. Это холодная спальня, плохая еда, равнодушие воспитателей. Это когда ты смотришь, как других детей забирают в новые семьи, а тебя никто не хочет.
— Лида не знала, что будет так.
— Должна была знать. Должна была подумать.
— Ей было 19 лет, Софья. В этом возрасте часто делают ошибки.
— А я что, не делала ошибок? Я тоже родила в 20 лет. Осталась одна. Но не бросила дочь.
— Вы правы. Но то, что сделали вы, не отменяет того, что Лида — ваша мать. И она любит вас.
— Если любит, то очень странно это показывает.
— Дайте ей шанс все объяснить. Выслушайте ее.
— Не хочу.
— Тогда что вы собираетесь делать? Уехать отсюда? Найти другую работу?
— А Лиза? Она привязалась к Лиде.
— Лиза — мой ребенок. Решать мне.
— Но подумайте о ней. У нее есть бабушка, дедушка, дом. У нее есть мать. Этого достаточно.
Владимир Григорьевич понял, что переубедить Софью сейчас невозможно. Она была слишком ранена и зла.
— Хорошо, — сказал он. — Но дайте себе время подумать. Не принимайте поспешных решений.
После его ухода Софья начала собирать вещи. Она хотела уехать как можно скорее, пока боль не поглотила ее полностью.
Лидия Петровна не выходила из спальни весь день. Она лежала в постели и плакала. Все, чего она боялась, произошло. Дочь ее ненавидела и собиралась уехать, забрав внучку. Владимир Григорьевич приносил ей еду, но она ничего не ела.
— Лида, так нельзя. Ты должна что-то предпринять.
— Что я могу сделать? Она меня ненавидит.
— Объяснить ей все как есть. Рассказать о своих чувствах. О том, как жила все эти годы.
— Она не захочет слушать.
— Попробуй.
— Володя, может, так и лучше? Может, я не имею права на прощение?
— Имеешь. Ты была молодой, одинокой, напуганной девочкой. Да, ты совершила ошибку. Но это не делает тебя монстром.
— Я разрушила жизнь дочери.
— Не разрушила. Посмотри на нее. Она выросла сильной, самостоятельной женщиной. Она прекрасная мать.
— Но она меня ненавидит.
— Пока ненавидит. Но, может, когда боль утихнет, она сможет понять.
Лидия Петровна встала и подошла к окну. Во дворе Софья гуляла с Лизой. Девочка делала неуверенные шаги по траве, а мама держала ее за руку.
— Они собираются уехать, — тихо сказала Лидия Петровна.
— Знаю. Но еще не поздно все исправить.
— Как?
— Поговори с ней еще раз. Откровенно, честно. Расскажи о своих чувствах.
— Она не захочет слушать.
— Тогда напиши письмо. Если она не захочет говорить, пусть прочтет.
Лидия Петровна задумалась. Письмо. Может, действительно стоит попробовать? Она села за стол и взяла ручку. Что написать? Как объяснить то, что объяснить невозможно?
«Дорогая Софья, — начала она. — Я понимаю, что не имею права называть тебя дочкой. Я потеряла это право 20 лет назад, когда отдала тебя в детдом. Но я хочу, чтобы ты знала правду о том, что тогда происходило…»
Она писала долго, вспоминая каждый день той страшной осени, когда приняла решение расстаться с дочерью. Писала о голоде, холоде, одиночестве. О том, как плакала по ночам, прижимая к груди малышку. О том, как боялась за ее будущее.
«Я думала, что отдаю тебя в надежные руки, — писала она. — Думала, что тебя усыновят, дадут любящую семью. Я не знала, что ты проведешь в детдоме все детство. Если бы знала, никогда бы не решилась».
Она рассказывала о том, как всю жизнь думала о потерянной дочери. О том, как каждый год в день рождения Софьи она покупала торт и зажигала свечи, представляя, что дочь рядом.
«Я знаю, что не заслуживаю прощения, — заканчивала она. — Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Всегда любила. И люблю Лизу. Она для меня не просто внучка, она связь с тобой, частичка того, что я потеряла».
Письмо получилось длинным, исписанным болью и слезами. Лидия Петровна перечитала его и сомневалась, стоит ли передавать Софье.
Утром Лидия решилась. Она дождалась, когда Софья выйдет из домика, и положила письмо на стол в кухне, где девушка готовила завтрак.
Софья нашла конверт, когда вернулась с прогулки. На нем было крупными буквами написано «Софья». Она долго смотрела на него, не решаясь вскрыть. Лиза играла в манеже, время от времени поглядывая на маму. Наконец Софья вскрыла конверт и начала читать.
С каждой строчкой ее лицо менялось. Гнев сменялся удивлением, удивление — болью, боль — задумчивостью. Она прочитала письмо дважды, потом села на диван и закрыла глаза. В голове роились мысли. Лидия Петровна писала так искренне, так болезненно, что невозможно было сомневаться в правдивости ее слов.
«19 лет, — думала Софья. — Мне сейчас 21. Всего на два года больше. Что бы я делала в такой ситуации? Одна, без денег, без поддержки».
Она вспомнила, как тяжело было ей самой, когда она ждала Лизу.
— Лида! — позвала Лиза из манежа, протягивая ручки к двери.
Софья взяла дочку на руки. Девочка явно скучала по Лидии Петровне, которая не приходила уже два дня.
— Лида, — повторила малышка.
— Нет, малыш. Лиды нет.
Но Лиза продолжала повторять это имя, и Софье стало грустно. Дочка привязалась к женщине, которая была ее бабушкой. Имела ли она право лишить ребенка этой связи?
Вечером Софья перечитала письмо в третий раз. Некоторые моменты особенно тронули ее. Лидия Петровна писала о том, как покупала торт в день рождения дочери каждый год. О том, как мечтала встретить ее случайно на улице. О том, как боялась, что дочь ее ненавидит.
«Я боялась искать тебя, — писала она. — Боялась, что ты меня отвергнешь. Но когда судьба привела тебя в мой дом, я поняла, что получила второй шанс. Шанс хотя бы немного исправить свою ошибку».
Софья отложила письмо и подошла к окну. В главном доме горел свет в спальне Лидии Петровны. Силуэт женщины метался по комнате, она явно не находила себе места.
«Она тоже мучается, — подумала Софья. — Мучается уже 20 лет».
На следующий день Софья приняла решение. Она не могла простить Лидию Петровну, но и не могла продолжать ненавидеть ее, зная всю правду. Нужно было поговорить еще раз, спокойно, без эмоций. Она уложила Лизу спать в домике и пошла в главный дом.
Лидия Петровна сидела в гостиной и смотрела в окно. Она выглядела осунувшейся, больной.
— Лидия Петровна, — тихо сказала Софья.
Женщина обернулась. Глаза ее были красными от слез.
— Софья! Ты прочитала письмо?
— Да.
— И что ты решила?
— Сесть и поговорить. Нормально поговорить.
Лидия Петровна кивнула, указывая на кресло напротив.
— Я прочитала ваше письмо, — начала Софья. — И поняла, что ситуация была сложнее, чем я думала.
— Но ты все равно не можешь простить?
— Не знаю. Это очень трудно. Всю жизнь я представляла свою мать бездушной женщиной, которая просто не захотела возиться с ребенком. А оказалось… Оказалось, что она была такой же молодой и растерянной, как я.
— Софья, я понимаю, что не имею права просить прощения.
— Имеете. Все имеют право на прощение. Вопрос в том, смогу ли я это сделать.
— А что ты чувствуешь сейчас?
— Боль. Огромную боль. Но теперь это не только боль от того, что меня бросили. Это боль от понимания того, что мы потеряли 20 лет. Что я выросла без матери, а вы жили без дочери.
— Можно ли что-то исправить?
Софья задумалась.
— Не знаю. Прошлое не вернуть. Но, может быть, можно попробовать построить что-то новое?
— Что ты имеешь в виду?
— Я не готова сразу стать вашей дочерью. Слишком много боли, слишком много потерянного времени. Но, может быть, мы можем попробовать узнать друг друга заново?
— Как?
— Не знаю. Как получится. Может, сначала просто как… знакомые? А там видно будет.
— Вы останетесь с Лизой?
— Пока останусь. Но у меня есть условие.
— Какое?
— Никто не должен знать правду, кроме нас троих. Ни прислуга, ни знакомые, никто. Я не готова к тому, чтобы все знали, что я дочь хозяйки дома.
— Хорошо.
— Но Лиза… Лиза может общаться с вами. Я вижу, что она к вам привязалась. И она не виновата в наших проблемах.
— Спасибо, — прошептала Лидия Петровна.
— Не благодарите. Я делаю это не для вас. Делаю для себя и для дочери.
— Понимаю.
— И еще одно условие. Если в какой-то момент мне станет слишком тяжело, я уйду. И вы не будете меня удерживать.
— Не буду.
— Тогда попробуем.
Они сидели в молчании, каждая думая о своем. Первый шаг к примирению был сделан, но дорога предстояла долгая и трудная.
Следующие недели были непростыми. Софья и Лидия старались найти общий язык, но это получалось не всегда. Слишком много боли накопилось за годы разлуки. Иногда Софья смотрела на Лидию Петровну и думала: «Это моя мать. Женщина, которая меня родила». Но чувства дочерней любви не возникало. Пока что это была просто женщина, которая причинила ей много боли.
Лидия Петровна тоже мучилась. Она хотела обнять дочь, сказать ей нежные слова, но видела, как та напрягается от любых проявлений близости. Единственным светлым пятном в этой ситуации была Лиза. Девочка не понимала семейной драмы в силу возраста и продолжала радоваться общению с Лидой. Она тянулась к бабушке, смеялась в ее объятиях, играла с ней.
— Лида, на ручки, — говорила малышка, протягивая руки к Лидии Петровне.
— Да, малышка, я здесь, — отвечала женщина, беря внучку на руки.
Софья наблюдала за этими сценами с противоречивыми чувствами. С одной стороны, она была рада, что дочь получает дополнительную любовь и внимание. С другой – боялась, что Лиза привяжется к Лидии Петровне больше, чем к ней самой.
В конце ноября произошел случай, который изменил многое. Лиза заболела, поднялась высокая температура. Ребенок плакал и не мог заснуть. Софья была в панике, не зная, что делать.
— Нужно вызвать врача, — сказала она Владимиру Григорьевичу.
— Конечно, сейчас вызовем.
Но врач смог приехать только через несколько часов. Лиза продолжала плакать, температура не спадала. Софья сидела рядом с кроваткой и плакала от бессилия.
В этот момент в комнату вошла Лидия Петровна. Она молча подошла к кроватке и взяла внучку на руки.
— Что вы делаете? — спросила Софья.
— Помогаю. У меня есть опыт с больными детьми.
— Какой опыт?
— Я работала в юности медсестрой. Знаю, как справляться с высокой температурой.
Лидия Петровна принесла прохладную воду, смочила полотенце и начала обтирать Лизу. Девочка постепенно успокаивалась.
— Нужно дать жаропонижающее, — сказала она. — Но сначала попробуем обтирание.
Она работала спокойно, уверенно, и Софья невольно доверилась ей. Лиза действительно стала чувствовать себя лучше.
— Откуда вы знаете, что делать? — спросила Софья.
— После того, как отдала тебя в детдом, я выучилась на медсестру, — тихо ответила Лидия Петровна. — Работала в детском отделении. Думала, что так смогу искупить свою вину, помогая чужим детям.
— И долго работали?
— Два года.
— Почему не рассказали раньше?
— Не знала, интересно ли тебе.
К утру Лиза поправилась. Врач подтвердил, что кризис миновал, и поблагодарил за правильные действия.
— Вы отлично справились, — сказал он Лидии Петровне. — Медицинское образование?
— Да, работала медсестрой.
После того как врач ушел, Софья и Лидия Петровна остались наедине. Лиза спала в кроватке, а они сидели за столом.
— Спасибо, — сказала Софья. — Вы помогли дочери.
— Она моя внучка. Я не могла стоять в стороне.
— Но вы могли бы. Могли бы сказать, что это не ваша проблема.
— Никогда бы не сказала.
— Почему вы работали в детском отделении?
— Думала, что так смогу частично искупить то, что сделала. Если не могу быть мамой своей дочери, то хотя бы буду помогать другим детям.
— И это помогало?
— Не очень. Каждый раз, видя ребенка твоего возраста, я думала о тебе. Интересовалась, как ты растешь, что чувствуешь, счастлива ли.
— Не очень счастлива была.
— Знаю. И это самое страшное — что я не только потеряла дочь, но и сделала ее несчастной.
— Не только несчастной. Еще и сильной. Детдом научил меня бороться, не сдаваться.
— Это правда. Ты выросла сильной женщиной. Только благодаря себе. Но все равно выросла. И стала прекрасной мамой.
В этот момент что-то изменилось между ними. Софья впервые посмотрела на Лидию Петровну не как на женщину, которая ее бросила, а как на человека, который всю жизнь мучился из-за своей ошибки.
— Лидия Петровна, — сказала она. — Можно задать вопрос?
— Конечно.
— Вы жалеете о том, что сделали?
— Каждый день. Каждый час. Это самое большое сожаление моей жизни.
— А если бы можно было все вернуть назад?
— Я бы никогда не отдала тебя. Ни за что на свете. Лучше бы мы голодали, но были бы вместе.
— Тогда у меня не было бы Лизы.
— Почему?
— Потому что я встретила бы другого мужчину. Жила бы по-другому.
— Может, и так. Но у тебя была бы мать.
— А у вас дочь.
— Да.
Они помолчали, каждая думая о своих пройденных путях.
Декабрь принес новые изменения в отношениях между Софьей и Лидией Петровной. После того как Лидия помогла с больной Лизой, лед между ними начал таять. Софья стала больше рассказывать о своей жизни в детдоме, о том, как росла, училась, мечтала. Лидия Петровна жадно слушала каждое слово, пытаясь восстановить упущенные годы.
— Расскажи еще о своем детстве, — попросила она однажды.
— О детдоме?
— Да. Я хочу больше знать, как ты жила.
— А зачем вам это? Будете еще больше мучиться?
— Может быть. Но я имею право знать, что пережила моя дочь.
Софья рассказала о других детях.
— Разные были случаи. Некоторых детей усыновляли, некоторые оставались до 18 лет, как я.
— Почему тебя не удочерили?
— Не знаю. Может, я была недостаточно милой. Может, потенциальные родители хотели детей помладше.
— Но ты же была красивым ребенком.
— Откуда знаете?
— Я видела твои детские фотографии. Владимир Григорьевич достал их из архива детдома.
— Он что? Искал информацию обо мне?
— Я попросила. Хотела знать, как ты выглядела в детстве.
— И что почувствовали?
— Боль. Огромную боль от того, что пропустила все это. Первые шаги, первые слова, первый день в школе.
— Не пропустили. Просто не были рядом.
Лидия Петровна поняла, что Софья все еще не готова к полному примирению. Но хотя бы перестала ее ненавидеть.
В это время происходили изменения и в отношениях с Владимиром Григорьевичем. Он искренне пытался наладить контакт с Софьей, относился к ней не как к домработнице, а как к члену семьи.
— Софья, — сказал он однажды, — ты не могла бы называть меня просто по имени? «Владимир Григорьевич» звучит слишком официально.
— Но вы же мой работодатель.
— Формально — да. Но по сути мы семья.
— Не совсем семья.
— Почему?
— Семья — это когда люди любят друг друга, поддерживают, доверяют. У нас пока не так.
— А что нужно для того, чтобы стало так?
— Время. Много времени.
— Его у нас достаточно. Посмотрим.
Лиза между тем росла и развивалась. Она уже говорила несколько слов, и среди них были «мама», «Лида» и «деда Вова», как она называла Владимира Григорьевича.
— Она счастлива, — заметил он однажды, наблюдая, как девочка играет.
— Да, — согласилась Софья. — Здесь у нее есть все. Простор, игрушки, внимание.
— И бабушка с дедушкой.
— Пока что просто Лида и деда Вова.
— Но мы же понимаем, кто мы на самом деле.
— Понимаем. Но для нее это пока не важно.
— А для тебя?
— Для меня это очень важно. Лиза получила семью, которой у меня никогда не было.
— Семья есть и у тебя.
— Нет. У меня есть мать, которую я не могу простить, и отчим, который пытается быть добрым. Это не семья.
— А что такое семья, по-твоему?
— Это когда люди не представляют жизни друг без друга. Когда готовы всем пожертвовать ради близких. Когда нет секретов и обид.
— А разве не может быть семьи, в которой есть боль, но есть и любовь?
— Не знаю. Может быть. Но я пока не готова к таким экспериментам.
Наступил Новый год. Лидия Петровна предложила отметить его всем вместе, и Софья согласилась. Это был первый совместный праздник, хотя пока еще не совсем семейный. Владимир Григорьевич нарядил елку. Софья приготовила праздничный стол. А Лидия Петровна занималась Лизой, которая в свои полтора года была в восторге от мигающих огоньков и блестящих игрушек.
— Красиво, — говорила малышка, показывая на елку.
— Да, очень красиво, — соглашалась Лидия Петровна, сажая внучку к себе на колени.
Софья наблюдала за этой сценой с противоречивыми чувствами.
— Не волнуйся, — тихо сказал Владимир Григорьевич, заметив ее взгляд. — Мать — это мать. Никто не сможет заменить ее в сердце ребенка.
— Откуда вы знаете?
— У меня было сложное детство. Родители развелись, когда мне было семь лет. Я жил с отцом, но часто проводил время у бабушки. Она меня очень любила, но мамой от этого не стала.
— А мама?
— Мама осталась мамой, несмотря ни на что.
— А если бы она вас бросила?
— Не знаю. Наверное, было бы сложнее. Но все равно осталась бы мамой, даже если бы вы ее ненавидели.
— Наверное, да. Ненависть — это тоже чувство. Равнодушие было бы хуже.
Софья задумалась. Она не была равнодушна к Лидии Петровне. Скорее, наоборот, чувствовала слишком много эмоций.
За праздничным столом они пили шампанское и разговаривали о планах на будущее. Лидия Петровна хотела узнать, что думает Софья о своей дальнейшей жизни.
— Я хочу, чтобы Лиза выросла счастливой, — сказала девушка. — Это главное.
— А ты сама? У тебя есть мечты?
— Раньше мечтала получить образование, найти хорошую работу. Но теперь все изменилось.
— Почему?
— Потому что появилась Лиза. Теперь все мечты связаны с ней.
— Но ты молодая, красивая. Могла бы устроить личную жизнь.
— С ребенком это сложно.
— Не всегда. Есть мужчины, которые готовы принять чужого ребенка.
— Не хочу рисковать. Лиза пережила достаточно потрясений.
— Какие потрясения? Она еще маленькая.
— Переезд, новые люди, новая обстановка. И потом… — Софья замолчала.
— Что потом?
— Потом выяснилось, что у нее есть бабушка, которая когда-то бросила мать. Это тоже потрясение.
— Лиза об этом не знает.
— Пока не знает. Но когда-нибудь узнает.
— И что ты ей скажешь?
— Правду. Что бабушка совершила ошибку, но потом всю жизнь об этом жалела.
— Это все? А что еще? Что она вас любит? Что всегда любила?
— Не знаю, смогу ли сказать это.
— Почему?
— Потому что пока не чувствую этой любви. Понимаю умом, что она есть, но не чувствую сердцем.
— А что чувствуешь?
— Боль. Обиду. Иногда жалость. Но не любовь.
— Может, придет со временем.
— Может быть. А может, и нет.
— Не торопись. Дай себе время.
После праздника Лидия Петровна долго не могла заснуть. Она понимала, что дочь все еще далека от прощения, но хотя бы появилась надежда на будущее.
Январь принес неожиданные изменения. Лидия Петровна предложила Софье пойти учиться.
— Куда учиться? — удивилась девушка.
— В институт. Заочно. Можешь выбрать любое направление.
— Зачем?
— Затем, что ты молодая, умная, и у тебя должно быть образование.
— А кто будет с Лизой?
— Я присмотрю. Или наймем няню.
— Но это дорого.
— Деньги не проблема.
— Я не хочу быть у вас в долгу.
— Это не долг. Это компенсация.
— За что?
— За то, что я не дала тебе образование в детстве. За то, что ты выросла в детдоме.
— Вы не можете компенсировать прошлое.
— Не могу. Но могу попытаться исправить будущее.
Софья задумалась. Образование… Она всегда мечтала учиться, но после рождения Лизы об этом пришлось забыть.
— А что, если я не справлюсь?
— Справишься. Ты сильная, умная.
— Откуда знаете?
— Знаю. Ты моя дочь.
— Это не аргумент.
— Для меня аргумент.
— А если я не захочу работать домработницей после учебы?
— Тогда не будешь. Найдешь работу по специальности.
— И вы не будете против?
— Нет. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это означает, что мы уедем.
— Даже если?
— Хотя буду очень скучать по вам с Лизой.
Софья согласилась. Она выбрала экономический факультет и подала документы на заочное отделение.
В это время произошел еще один важный разговор с Владимиром Григорьевичем. Он предложил Софье официально оформить отношения с Лидией Петровной.
— Что значит оформить? — спросила она.
— Восстановить документы о родстве. Чтобы Лиза официально была внучкой, а ты — дочерью.
— Зачем это нужно?
— Для наследства, например. Или если с нами что-то случится, чтобы Лиза не осталась без средств.
— Я не хочу наследства.
— Дело не в том, что ты хочешь. Дело в том, что это справедливо.
— Справедливо было бы, если бы меня не бросали в детдом.
— Но это уже произошло. Сейчас можно исправить хотя бы формальную сторону.
— А что скажет Лидия Петровна?
— Она согласна. Более того, она хотела бы официально это оформить.
— Что?
— Чтобы ты стала ее дочерью не только по факту, но и по документам.
— Но я уже взрослая. Факт родства это не отменяет. Не хочу.
— Почему?
— Потому что признание — это акт любви. А между нами пока нет любви.
— А что есть?
— Попытка понимания. Попытка принятия. Но не любовь.
— Может, любовь придет потом?
— Может. Но пока что рано говорить об этом.
— Хорошо. Но предложение остается открытым.
— Спасибо.
Март принес новые заботы. Софья начала учиться. Это было непросто — совмещать работу, уход за ребенком и учебу. Но Лидия Петровна помогала всем, чем могла. Она сидела с Лизой, когда Софья была на занятиях, помогала с домашними заданиями, поддерживала морально.
— Как дела с учебой? — спрашивала она.
— Сложно, но интересно. Давно не чувствовала себя такой… живой.
— Что значит живой?
— Будто у меня есть цель. Будто я развиваюсь, а не просто существую.
— Я рада, что ты решилась.
— Спасибо, что помогаете с Лизой.
— Это счастье для меня. Я наконец-то могу быть полезной своей внучке.
— Лидия Петровна… — начала Софья, но замолчала.
— Что?
— Ничего. Просто… Спасибо.
— За что?
— За то, что даете мне возможность учиться. За то, что помогаете с Лизой. За то, что… терпите мою злость.
— Я не терплю. Я понимаю.
— Это одно и то же.
— Нет. Терпеть — значит ждать, когда все закончится. А понимать — значит принимать.
— Вы принимаете мою злость?
— Принимаю. И твое недоверие, и твою боль. Потому что знаю, что заслужила все это.
— Но надеетесь на изменения?
— Надеюсь. Но не требую.
— А если изменений не будет?
— Тогда не будет. Но я все равно буду любить тебя и Лизу.
— Даже если я никогда не смогу ответить взаимностью?
— Даже если. Любовь матери не требует ответа.
— Но хочет его.
— Хочет. Но может обойтись и без него.
Эти разговоры помогали Софье лучше понять Лидию Петровну. Она видела, что женщина искренне раскаивается в своем поступке и готова на все ради прощения.
Лето второго года их совместной жизни принесло важное изменение. Лизе исполнилось два года, и она стала настоящей маленькой личностью: говорила фразами, задавала вопросы, проявляла характер.
— Мама, почему Лида грустная? — спросила она однажды.
— Откуда ты знаешь, что она грустная?
— Она плачет иногда. Я видела.
— А когда она плачет?
— Когда смотрит на меня.
Софья поняла, что дочь начинает замечать сложные отношения между взрослыми. Нужно было что-то решать. В этот вечер она поговорила с Лидией Петровной.
— Лиза начинает все понимать, — сказала она.
— Что понимать?
— Что между нами не все в порядке. Что вы грустите.
— Я стараюсь не показывать, но дети чувствуют. Она спросила, почему вы плачете.
— Что ты ответила?
— Что у взрослых иногда бывают проблемы.
— И что она сказала?
— Что хочет, чтобы Лида не плакала.
— Умная девочка. Очень умная.
— И поэтому я хочу поговорить с вами серьезно.
— О чем?
— О нас. О том, что происходит между нами.
— Что именно?
— Я поняла, что вы действительно жалеете о том, что сделали. Поняла, что любите меня и Лизу. Поняла, что готовы на все ради нашего счастья. И я больше не могу ненавидеть вас.
— Но и любить не можешь.
— Не могу. Пока не могу. Но могу попробовать построить с вами отношения.
— Какие отношения?
— Не знаю. Посмотрим, что получится.
— Что-то изменилось в твоих чувствах?
— Да. Я перестала считать вас врагом. Теперь вы просто… человек, который совершил ошибку. Человек, который пытается ее исправить.
— Это много для меня значит.
— Знаю. Но не ждите большего. Не знаю, смогу ли я дать больше.
— Не жду. Просто счастлива, что ты перестала ненавидеть меня. Ненависть — это слишком разрушительное чувство.
— Я устала от нее.
— А что чувствуешь теперь?
— Печаль. Печаль о том, что мы потеряли. О том, что могло быть, но не было.
— Может, не все потеряно?
— Детство потеряно. Материнскую любовь в детстве я не получила. Это уже не вернуть.
— А взрослые отношения?
— Не знаю. Может быть, получится построить что-то новое.
— Что именно?
— Дружбу. Понимание. Взаимную поддержку.
— Это не материнские и не дочерние чувства.
— Нет. Но это тоже важно.
— Для меня это очень много.
— Для меня тоже.
В этот вечер между ними произошло что-то важное. Не примирение. Не прощение. Принятие. Они приняли друг друга такими, какие есть. Со всеми ранами и болью.
Осень принесла новые испытания. Софья успешно училась. Лиза росла и развивалась. Отношения в семье налаживались. Но тут произошло событие, которое все изменило. У Владимира Григорьевича случился инфаркт. Он попал в больницу, и врачи боролись за его жизнь.
Лидия Петровна была в шоке. Она не могла есть, спать, думать о чем-то другом. Софья видела ее состояние и впервые почувствовала настоящую жалость к этой женщине.
— Лидия Петровна, — сказала она, — идите в больницу. Я присмотрю за домом. Лиза со мной. Вам нужно быть с мужем.
— Спасибо, — прошептала Лидия Петровна.
Три дня Софья фактически заменила Лидию Петровну во всем. Она полностью вела хозяйство в доме, ухаживала за Лизой, поддерживала связь с больницей. И впервые почувствовала себя не прислугой, а членом семьи.
На четвертый день Владимир Григорьевич пошел на поправку. Врачи сказали, что кризис миновал, но потребуется длительное восстановление.
— Как дела дома? — спросил он Лидию Петровну.
— Софья все взяла на себя.
— Я и не сомневался.
— Володя, я поняла, что не могу представить жизнь без нее и Лизы.
— Что имеешь в виду?
— Они стали нашей семьей. Настоящей семьей.
— Я тоже это понимаю. Но Софья все еще держит дистанцию.
— Дай ей время.
— Боюсь, что времени не хватит.
— Хватит. Я видел, как она переживала за меня, как поддерживала тебя. Это не равнодушие, но и не любовь.
— Пока не любовь. Но основа для нее есть.
Когда Владимир Григорьевич вернулся домой, он увидел, что Софья изменилась. Она стала более открытой, более домашней.
— Спасибо, — сказал он ей.
— За что?
— За то, что поддержала Лиду. За то, что не бросила нас в трудную минуту.
— Вы бы поступили так же.
— Но ты не обязана была.
— Обязана. Вы дали мне дом, работу, возможность учиться.
— Это не обязанность. Это выбор.
— Может быть.
— Софья, — начал он, но замолчал.
— Что?
— Скажи честно, что ты чувствуешь к Лиде?
— Не знаю. Сложные чувства. Но уже не ненависть.
— Уже не ненависть. А что?
— Печаль. Жалость. Иногда благодарность.
— За что благодарность?
— За то, что дает мне возможность учиться. За то, что любит Лизу. За то, что пытается исправить ошибку.
— Может, это начало прощения?
— Не знаю. Прощение — это сложно.
— Но возможно?
— Возможно. Не знаю когда и как, но возможно.
Зима третьего года их жизни в доме Михайловых принесла неожиданное событие. Лиза, которой уже было почти два с половиной года, впервые назвала Лидию Петровну бабушкой.
— Бабушка, — сказала она, протягивая руки к женщине.
Лидия Петровна остановилась как вкопанная.
— Что ты сказала, малышка?
— Бабушка, — повторила Лиза и улыбнулась.
Слезы потекли по щекам Лидии Петровны. Она взяла внучку на руки и прижала к себе.
— Да, малышка, я твоя бабушка, — прошептала она.
Софья наблюдала за этой сценой из кухни. Что-то дрогнуло в ее сердце. Впервые она увидела Лидию Петровну не как женщину, которая ее бросила, а как бабушку своей дочери.
— Лиза, — позвала она дочку.
— Мама? — девочка повернулась к ней. — Бабушка?
— Да, малышка, это бабушка. Я знаю.
— Она добрая.
— Откуда знаешь?
— Она меня любит.
— Я знаю.
Дети действительно чувствуют любовь лучше взрослых. Лиза с самого начала тянулась к Лидии Петровне, несмотря на сложности в отношениях между взрослыми.
Вечером, когда Лиза спала, Софья пришла к Лидии Петровне.
— Нужно поговорить, — сказала она.
— О чем?
— О том, что сказала сегодня Лиза. Она назвала меня бабушкой.
— Да. И я поняла, что пора прекратить делать вид, что мы чужие люди.
— Что ты имеешь в виду?
— Лиза растет. Она понимает, что происходит вокруг. Она видит, что вы ее любите, что мы живем как семья, но при этом между нами есть какая-то странная дистанция.
— И что ты предлагаешь?
— Честность. Нужно рассказать ей правду о том, кто мы друг другу.
— Но она еще маленькая. Почти три года.
— Она может понять простые вещи. А именно, что вы моя мама. Что когда-то давно произошла ошибка, но теперь мы вместе. Ты готова называть меня мамой?
— Перед Лизой — да. В ее присутствии вы будете мамой. Это нужно для нее. А при всех… при всех пока останется как есть.
— Лидия Петровна, понимаю. Но это уже много. Это для Лизы. Она должна понимать, кто ее семья. А ты? Ты считаешь меня семьей?
— Считаю. Не знаю, какой именно, но считаю.
— Спасибо.
— Не за что.
На следующий день они рассказали Лизе простую версию правды. Что Лидия Петровна — это мамина мама, то есть бабушка. Что когда-то давно они не жили вместе, но теперь живут. Что все друг друга любят.
Лиза выслушала и кивнула.
— Понятно, — сказала она серьезно. — Деда Вова мой дедушка.
— Да, дедушка.
— А еще есть дедушка и бабушка?
— Их нет, малыш.
— Хорошо, у меня есть мама, бабушка и дедушка. Да, это хорошо. Я их люблю, — заключила Лиза.
И Софья поняла, что дочь действительно счастлива. У нее есть семья, любовь, дом. То, чего не было у самой Софьи в детстве.
Весна четвертого года принесла важные изменения в жизни Софьи. Она заканчивала третий курс института и думала о будущем.
— Что планируешь делать после окончания? — спросил Владимир Григорьевич.
— Не знаю. Может быть, найду работу по специальности.
— А если предложим тебе работу у нас?
— Какую работу?
— Управляющей нашими делами. У нас есть несколько компаний, недвижимость. Нужен человек, который будет всем этим заниматься.
— Но я не имею опыта.
— Получишь. Главное — доверие. А тебе мы доверяем.
— А как отнесется к этому Лидия Петровна?
— Она предложила эту идею.
— Она?
— Да. Сказала, что хочет, чтобы ты стала полноправным членом семьи не только формально, но и по сути.
— Что значит по сути?
— Участвовала в делах семьи, принимала решения, имела реальную власть.
— Зачем ей это?
— Доверие. Она хочет показать, что доверяет тебе полностью.
— А если я не оправдаю доверие?
— Оправдаешь. Мы в этом уверены.
— Но это большая ответственность.
— Для которой у тебя есть все необходимое: ум, честность, заинтересованность.
— Заинтересованность?
— Это же будущее Лизы. Ее наследство.
— Я не хочу, чтобы дочь росла в роскоши, не зная цену деньгам.
— Почему?
— Потому что это портит характер. Я хочу, чтобы она была самостоятельной, сильной.
— А разве богатство мешает быть самостоятельным?
— Мешает. Зачем трудиться, если есть наследство?
— Но можно воспитать правильное отношение к деньгам.
— Можно. Но это сложно.
— Тогда что предлагаешь?
— Не знаю. Нужно подумать.
Софья действительно долго думала. С одной стороны, предложение было заманчивым. С другой — она боялась, что деньги изменят ее и Лизу. В итоге она решила согласиться, но с условиями.
— Хорошо, — сказала она. — Но у меня есть условия.
— Какие?
— Первое. Я буду получать зарплату за работу, а не содержание.
— Согласны.
— Второе. Никаких особых привилегий. Я работаю наравне с другими.
— Хорошо.
— Третье. Лизе не говорим о наследстве до совершеннолетия.
— Принимаем.
— И четвертое. Если что-то пойдет не так, я могу уйти без объяснений.
— Надеемся, что этого не случится.
— Я тоже надеюсь.
Так Софья стала управляющей семейными делами. Это изменило ее статус в доме и отношение к себе.
Лето четвертого года было особенно важным. Лиза подросла. Она знала, что Лидия Петровна ее бабушка, Владимир Григорьевич — дедушка, и все они семья.
— Мама, — спросила она однажды, — а почему бабушка иногда грустная?
— Почему ты думаешь, что она грустная?
— Она смотрит на тебя особенно.
— Как особенно?
— Хочет что-то сказать, но не может.
— Ты очень наблюдательная девочка.
— А что она хочет сказать?
— Не знаю, малыш. Может, расскажет сама.
— Она любит тебя?
— Да, любит.
— А ты ее?
Софья замешкалась. Как объяснить ребенку сложность взрослых отношений?
— Я учусь ее любить, — сказала она наконец.
— А почему нужно учиться?
— У взрослых все сложнее, чем у детей.
— Жалко.
— Да, верно.
В этот вечер Софья поняла, что дочь права. Лучше бы было проще. Но ее отношения с Лидией Петровной были слишком сложными, чтобы стать простыми.
В августе произошло событие, которое изменило многое. Лидия Петровна заболела. Несерьезно, но достаточно, чтобы слечь в постель на несколько дней. Софья ухаживала за ней как за близким человеком: приносила лекарства, готовила легкую еду, сидела рядом.
— Ты не обязана за мной ухаживать, — сказала Лидия Петровна.
— Обязана. Вы моя семья.
— Семья?
— Да. Как бы сложно это ни было.
— Значит, ты считаешь меня семьей?
— Считаю. Не знаю, какой именно, но считаю.
— А себя?
— Себя тоже. Мы все семья: вы, Владимир Григорьевич, я, Лиза. Но между нами все еще есть дистанция.
— Есть. Но она сокращается.
— Правда?
— Правда. Очень медленно, но сокращается.
— Что изменилось?
— Я перестала вас бояться.
— Ты меня боялась?
— Да. Боялась, что вы снова исчезнете из моей жизни.
— Никогда не исчезну. Обещаю.
— Знаю. Теперь знаю.
— А еще что изменилось?
— Я начала понимать, что вы тоже человек. Со своими слабостями, страхами, болью.
— И это важно?
— Очень важно. Раньше вы были для меня символом. Символом предательства, боли. А теперь стали человеком.
— Хорошо это или плохо?
— Хорошо. С человеком можно построить отношения. С символом нельзя.
— Какие отношения?
— Не знаю пока. Но какие-то.
— Может, когда-нибудь станешь называть меня мамой?
— Может. Не знаю когда, но может.
— Я буду ждать.
— Не ждите. Живите. Наслаждайтесь тем, что у вас есть внучка, которая вас любит.
— У меня есть и дочь.
— Есть. Только она пока не может этого почувствовать.
— Понимаю. Но пытается. Честно пытается.
— Знаю. И вижу это.
Осень пятого года принесла новые испытания и новые открытия. Лиза пошла в детский сад. И это стало важным этапом для всей семьи.
— Не хочу в садик! — плакала девочка.
— Почему, малыш?
— Хочу быть дома. С мамой, бабушкой и дедушкой.
— Но в садике интересно. Там другие дети, игрушки, занятия.
— А вы где будете?
— Мы будем дома. Будем ждать тебя.
— Обещаете?
— Обещаем.
Первые дни в садике были сложными. Лиза плакала, не хотела оставаться. Но постепенно привыкла и даже начала получать удовольствие от общения с другими детьми.
— Мама, — рассказывала она, — а в садике мальчик спросил, где мой папа.
— И что ты ответила?
— Что его нет. Что у меня есть мама, бабушка и дедушка.
— И что он сказал?
— Что это странно.
— А ты что думаешь?
— Думаю, что семьи бывают разные.
— Правда?
— Правда. Наша семья хорошая?
— Очень хорошая. Я так думаю.
В это время Софья все больше чувствовала себя частью семьи. Она участвовала в принятии решений, управляла делами, строила планы на будущее.
— Софья, — сказал однажды Владимир Григорьевич, — мы все еще хотим официально оформить твое положение в семье.
— Что значит официально? Завещание, документы о наследстве? Не хочу говорить о наследстве.
— Но это важно. Если с нами что-то случится, Лиза должна быть защищена.
— Она защищена. У нее есть мать.
— Но мать может не справиться с таким объемом дел.
— Справлюсь.
— Знаем. Но лучше подстраховаться.
— Хорошо. Но только минимально необходимое.
— Что значит «минимально необходимое»?
— Домик, в котором мы живем. Средства на образование Лизы. Все остальное — ваше.
— Но это нелогично.
— Для меня логично. Я не хочу богатства, которое не заработала.
— Но ты заработала. Ты стала частью семьи.
— Стать частью семьи и заработать деньги – разные вещи.
— Для нас это одно и то же.
— Для меня нет.
В итоге они пришли к компромиссу. Софья получала право на дом, в котором жила, и средства на воспитание Лизы, но отказалась от всего остального.
Зима пятого года стала переломной. Лиза стала совсем взрослой девочкой. Она хорошо говорила, задавала серьезные вопросы, понимала сложные вещи.
— Мама, — спросила она однажды, — ты любишь бабушку?
— А что такое? Почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты не говоришь, что любишь ее.
— А откуда ты знаешь, что я не говорю?
— Слышу. Ты говоришь мне, что любишь меня. А бабушке не говоришь.
— И что ты думаешь об этом?
— Думаю, что вы обе глупые.
— Почему?
— Потому что, если любишь, нужно говорить.
Из слов Лизы Софья поняла, что дочь права. Нужно было что-то менять в отношениях с Лидией Петровной. В тот вечер, когда Лиза спала, Софья пришла к Лидии Петровне.
— Нужно поговорить, — сказала она.
— О чем?
— О том, что происходит между нами.
— Что происходит?
— Лиза спросила, почему вы грустная.
— Что вы ответили?
— Что не знаю. Но я-то теперь знаю.
— И что?
— Вы ждете от меня слов, которые я не могу сказать.
— Каких слов?
— Что я вас люблю. Что прощаю. Что мы мать и дочь.
— И почему не можешь сказать?
— Потому что не чувствую этого. Пока не чувствую.
— Понимаю.
— Но я чувствую другое.
— Что?
— Что вы важны для меня. Что не представляю жизни без вас. Что благодарна за все, что вы делаете для меня и Лизы.
— Это не любовь.
— Нет. Но это основа для любви.
— Ты думаешь, любовь может прийти?
— Думаю. Медленно, постепенно, но может.
— Что для этого нужно?
— Терпение. И чтобы вы перестали ждать от меня невозможного.
— Я не жду.
— Ждете. Я вижу это в ваших глазах.
— Хорошо. Я постараюсь не ждать.
— И еще одно.
— Что?
— Лиза права. Нужно говорить о чувствах. И я хочу сказать. Я вас не ненавижу. Я вам благодарна. Я считаю вас семьей.
— Спасибо.
— Это не любовь. Но это честно.
— Понимаю. И это немало.
— Я знаю.
После этого разговора что-то изменилось между ними. Лидия Петровна стала более спокойной, менее напряженной. А Софья почувствовала, что давление с нее снято.
Весна шестого года принесла неожиданное событие. Лиза заболела серьезным воспалением легких. Она не могла спать, врачи настаивали на госпитализации. Но ребенок категорически отказывался ехать в больницу.
— Хочу домой! — плакала девочка. — Хочу к маме, к бабушке.
— Малышка, в больнице тебе помогут, — уговаривала Софья.
— Нет! Не хочу. Страшно.
Лидия Петровна взяла внучку на руки.
— Лиза, не бойся. Мама и бабушка будут рядом.
— Правда?
— Мы не оставим тебя одну.
— Обещаете?
— Обещаем.
В больнице Лиза лежала в отдельной палате, а Софья и Лидия Петровна по очереди дежурили рядом с ней. Это были тяжелые дни. Температура не спадала. Ребенку было плохо.
— Мама, — шептала Лиза, — я боюсь.
— Не бойся, малыш. Все будет хорошо.
— А если нет?
— Будет. Обязательно будет.
— Откуда знаешь?
— Знаю. Материнское сердце подсказывает. А бабушка тоже так думает. Спроси у нее.
— Бабушка, — позвала Лиза, — я поправлюсь?
— Конечно поправишься, — ответила Лидия Петровна, беря внучку за руку. — Ты сильная девочка. Как мама.
— А ты тоже сильная.
— Стараюсь быть.
— Хорошо. Значит, мы все сильные.
— Все сильные.
На третий день температура начала спадать. Лиза шла на поправку, но была очень слабой. Она почти не говорила, только смотрела на маму и бабушку.
— Мама, — прошептала она, — скажи бабушке, что я ее люблю.
— Скажи сама.
— Не могу. Устала.
— Бабушка, Лиза передает, что любит тебя.
— Я тебя люблю, малышка, — ответила Лидия Петровна, целуя внучку в лоб.
— Мама, — снова прошептала Лиза, — а ты любишь бабушку?
Софья растерялась. Как ответить на этот вопрос?
— Я… Я очень к ней привязана.
— Это не то же самое.
— Не совсем.
— А когда будет то же самое?
— Не знаю, малыш.
— Жалко. Хочется, чтобы все любили друг друга.
— Может, когда-нибудь так и будет.
— Правда?
— Правда.
Лиза закрыла глаза и заснула. А Софья думала о том, что сказала дочь. Действительно, хотелось, чтобы все любили друг друга. Но пока что это не получалось.
После болезни Лизы отношения в семье изменились. Общие переживания сблизили всех, особенно Софью и Лидию Петровну.
— Спасибо, что были рядом, — сказала Софья.
— Где же еще мне быть? Лиза моя внучка.
— Не только поэтому.
— А почему еще?
— Потому что вы добрый человек. Хороший человек.
— Я совершила ужасную ошибку.
— Совершили. Но это не делает вас плохим человеком.
— Правда?
— Правда. Плохой человек не мучился бы всю жизнь. Не пытался бы исправить ошибку.
— Но я причинила тебе боль.
— Причинили. Но не специально. Не со зла.
— Это важно?
— Очень важно. Злой умысел и ошибка – разные вещи.
— Значит, ты можешь меня простить?
— Могу. Наверное, могу. Наверное, прощение – это процесс. Оно не происходит мгновенно.
— Но происходит?
— Происходит. Медленно, постепенно, но происходит.
— А любовь?
— Любовь сложнее. Не знаю. Может ли она появиться там, где ее не было?
— Но может попробовать?
— Может. Но не обещаю результат.
— Не прошу обещаний. Прошу только шанс.
— Шанс у вас есть. Всегда был.
— Спасибо.
— Не за что.
Лето шестого года стало самым спокойным за все время их жизни вместе. Лиза росла, семья сплотилась, отношения наладились.
— Мама, — сказала Лиза, — мы счастливые?
— Думаю, да.
— А что такое счастье?
— Когда люди любят друг друга и живут вместе.
— А мы любим друг друга?
— Да.
— Все?
— Все.
— И ты любишь бабушку?
— Да, малыш. Люблю. Уже люблю.
— Правда?
— Правда.
И Софья поняла, что это действительно правда. Где-то в глубине души, медленно и незаметно, выросла любовь к женщине, которая снова стала ее мамой.
Осень шестого года принесла важное решение. Софья поняла, что готова сделать последний шаг к примирению.
— Лидия Петровна, — сказала она, — мне нужно кое-что сказать.
— Что?
— Я вас прощаю.
— Что?
— Я прощаю вас за то, что отдали меня в детдом. Полностью прощаю.
— Откуда такое решение?
— Из понимания. Я поняла, что вы были молодой, испуганной девочкой, которая пыталась сделать лучше для своего ребенка. Да, получилось плохо, но намерения были хорошие.
— Софья!
— Я поняла, что держать обиду — это разрушать себя. А я устала разрушаться. Хочу строить.
— Что строить?
— Отношения. Семью. Будущее.
— Какие отношения?
— Материнские и дочерние. Хочу попробовать быть вашей дочерью.
— Правда?
— Правда. Не знаю, получится ли, но хочу попробовать.
— А что изменилось?
— Я. Я изменилась. Поняла, что вы не враг, не символ боли. Вы просто человек, который совершил ошибку и всю жизнь пытается ее исправить.
— И этого достаточно?
— Достаточно. Более чем достаточно. Значит, можно попробовать… мама?
Произнесла Софья, и это слово прозвучало странно, непривычно, но не фальшиво.
— Дочка, — ответила Лидия Петровна, и в ее голосе была такая нежность, что Софья почувствовала, как что-то теплое разливается в груди.
— Странно, — сказала она.
— Что?
— Говорить «мама» взрослой женщине.
— Но приятно?
— Приятно. Неожиданно, но приятно.
— Мне тоже приятно. Я так долго ждала этого момента.
— Знаю.
— Теперь он наступил?
— Да. Наступил.
Вечером они рассказали новость Лизе и Владимиру Григорьевичу.
— Ура! — закричала Лиза. — Теперь мама и бабушка не будут грустные.
— Мы не были грустными, — сказала Софья.
— Были. Но теперь не будете.
— Откуда знаешь?
— Знаю. Теперь мы все счастливые.
— Все счастливые, — согласилась Софья.
Владимир Григорьевич обнял обеих женщин.
— Наконец-то, — сказал он. — Наконец-то у нас настоящая семья.
— Она всегда была, — ответила Лидия Петровна. — Просто мы не все это понимали.
— Теперь понимаем, — сказала Софья. — И это главное.
Прошел год с того дня, как Софья впервые назвала Лидию Петровну мамой. Это был год медленного, осторожного сближения, год изучения друг друга, год построения новых отношений. Они не пытались наверстать потерянное время — это было невозможно. Они строили новые отношения, основанные на взаимном понимании, прощении и любви.
— Мама, — сказала Софья. — Я хочу кое-что тебе сказать.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что ждала. За то, что дала мне возможность стать твоей дочерью.
— Я и не могла сдаться. Ты моя дочь.
— Теперь да. Теперь я действительно твоя дочь.
— А раньше?
— Раньше я была просто девочкой, которую ты родила. А теперь я дочь, которая тебя любит.
— И я тебя люблю.
— Знаю. Всегда знала. Просто не могла принять.
— А теперь можешь?
— Могу. И принимаю. И отвечаю взаимностью.
— Это лучший подарок в моей жизни.
— И в моей тоже.
Лиза росла в счастливой, любящей семье. У нее была мама, бабушка, дедушка, и все они любили друг друга. Она не помнила времен, когда в доме была напряженность, когда взрослые говорили осторожно, когда в воздухе висела боль.
— Мама? — спросила она. — А мы всегда будем жить вместе?
— Всегда, малыш.
— И никто не уйдет?
— Никто.
— Хорошо. Мне нравится наша семья.
— И мне нравится.
— А бабушке? Бабушка, тебе нравится наша семья?
— Очень нравится, малышка.
— А дедушке?
— Дедушке тоже.
— Тогда все хорошо.
Да, все было хорошо. Не идеально, но хорошо. Семья была восстановлена, отношения налажены, будущее выглядело светлым.
Прошло 10 лет с того дня, как Софья впервые пришла в дом Михайловых. Лизе было уже 11 лет. Она училась в школе, занималась музыкой, росла умной и счастливой девочкой. Софья закончила институт, успешно работала, управляла семейными делами. Она стала полноправной хозяйкой дома, полноправной дочерью, полноправным членом семьи.
Лидия Петровна была счастлива. Она получила то, о чем мечтала всю жизнь — прощение дочери, любовь внучки, семейное счастье. Круг замкнулся, судьба дала второй шанс. Владимир Григорьевич гордился своей семьей. У него была жена, дочь, внучка. Не биологическая дочь, но настоящая, любящая, близкая.
Вечером вся семья собралась в гостиной. Лиза играла на пианино, Владимир Григорьевич читал газету, Софья и Лидия Петровна разбирали семейные фотографии.
— Мама, — сказала Лиза, — расскажи историю о том, как ты нашла бабушку.
— Какую историю?
— Ну, как ты пришла работать, а потом оказалось, что бабушка — твоя мама. Это длинная история. Я люблю длинные истории.
— Хорошо. Слушай.
И Софья рассказала дочери историю о том, как судьба может быть жестокой, но может и дать второй шанс. О том, как боль может превратиться в любовь, а ненависть — в прощение. О том, как важно не сдаваться, даже когда кажется, что все потеряно.
— Красивая история, — сказала Лиза.
— Со счастливым концом, — добавила Лидия Петровна.
— Да, со счастливым концом, — согласилась Софья.
И это была правда. У их истории был счастливый конец. Круг судьбы замкнулся, и все нашли свое место в нем.
Обсуждение закрыто.