Он постоял, дыша этим влажным, холодным воздухом, и поймал себя на неожиданной мысли. Здесь тихо. Не мертво, а именно тихо. Живая тишина, в которой что-то происходит, просто не спеша. В Киеве он не помнил, когда последний раз просто стоял и ничего не делал.
Нина Васильевна снова накормила его завтраком. За едой она рассказала, что мастер из автосервиса звонил вечером, подтвердил, что приедет к полудню. Алексей кивнул. Значит, к вечеру он сможет уехать. Это была конкретная точка на временной линии, и он привычно за нее ухватился. Но до полудня было еще много времени.
Около десяти утра он снова пришел в материн дом осмотреть то, что вчера не успел. Катя открыла дверь, пропустила его, сказала, что они с Варей собираются к Нине Васильевне. Та обещала показать девочке, как делать пирожки.
— Не уходите из-за меня, — сказал он.
— Мы не из-за вас. — Катя натянула Варе шапку. — Просто Варя ждала этих пирожков всю неделю.
— Я жду очень долго, — подтвердила Варя с большой серьезностью.
Они ушли. Алексей остался в доме один. Он ходил по комнатам медленно. Не как инспектор с блокнотом — без блокнота, без записей. Просто ходил и смотрел. Трогал вещи, осторожно, как будто они были хрупкими. Буфет с посудой. Стопка книг на подоконнике, зачитанные, с закладками из бумажных полосок. Рамка с фотографиями на стене. Он сам, лет десяти, в школьной форме, с серьезным лицом. Мать молодая, красивая, смеется. Какой-то летний день, река, он стоит по колено в воде и держит в руках рыбу, страшно гордый. Он не помнил этот день. Фотография помнила.
На подоконнике в кухне стояли два горшка с засохшими растениями. Мать любила комнатные цветы. Не выжили без нее. Он постоял перед ними, потом взял оба горшка и вынес на веранду. Зачем, сам не знал.
В кладовке за кухней обнаружил инструменты, старые, в деревянном ящике. Молоток, гвозди в жестяной банке, стамеска, рубанок. Всё ржавое, но рабочее. Он взял молоток, нашел в ящике подходящие гвозди и пошел чинить провалившуюся половицу в коридоре. Работал молча. Половица встала на место минут за двадцать. Потом он нашел в сарае кусок доски, как раз подходящий, и занялся забором у огорода.
Физическая работа всегда его успокаивала. Это он знал о себе давно. В сложные времена он предпочитал что-то делать руками, неважно что, лишь бы было конкретное действие с конкретным результатом.
Катя вернулась в полдень, одна, без Вари. Та осталась у Нины Васильевны лепить второй противень пирожков. Катя вышла во двор и увидела Алексея у забора, в расстегнутом пальто, с молотком в руке. Она остановилась.
— Вы чините забор.
— Вижу, что нужно.
Она помолчала секунду, потом принесла с веранды второй табурет, поставила рядом с тем, на котором лежали инструменты, и села. Не ушла, не стала делать вид, что не замечает. Просто села и смотрела, как он работает.
Минут через десять он закончил с одним пролетом забора, отложил молоток и тоже сел на ступеньку крыльца веранды напротив нее. Достал воду из кармана, сделал глоток.
— Давно вы из Киева? — спросил он.
— Восемь месяцев. С февраля.
— И за восемь месяцев ни разу не хотелось вернуться?
Катя подумала, прежде чем ответить. Он заметил, что она вообще думала перед тем, как говорить, не заполняла паузы первым, что приходит в голову.
— В Киев? Нет. Домой? Да. Только у меня больше нет того, что я называла домом. Квартира была его. Работа была хорошая, но я ее бросила еще за год до ухода. Он объяснил мне, что это мешает семье. — Она чуть усмехнулась, невесело. — Я тогда согласилась. Сейчас не могу понять, как я вообще могла согласиться. Потому что, когда долго слышишь одно и то же, начинаешь считать это правдой. — Она посмотрела на него с легким удивлением. — Вы понимаете, как это работает?
— Я строитель, — сказал он. — Я работаю с людьми, которые умеют давить. Разные методы, один результат.
Катя кивнула.
Помолчали, но уже не так напряженно, как вчера. Туман к этому времени почти разошелся, и стало видно поле за огородом, рыжее, осеннее, с полосой леса на горизонте.
— Алексей, — сказала она. — Можно спросить про вашу маму?
