— Она сказала: «Нина, если придет кто-нибудь в беде, открой дом. У меня ключ запасной, ты знаешь, где лежит. Пусть живут, сколько нужно». Я спросила: «А Алёша?» Она сказала: «Алёша приедет. Может, не скоро, но приедет. И когда увидит, поймет. Он добрый, просто забыл об этом».
Алексей смотрел в стол.
— Она так сказала, что я добрый. Дословно.
Он взял чашку. Сделал глоток. Чай был горячий, немного горчил. Как раз так, как он любил когда-то, в детстве. Сейчас пил только кофе.
— Катя пришла в феврале, — продолжила Нина Васильевна. — Пришла пешком от автобусной остановки, три километра по снегу, с девочкой на руках. Варя тогда простыла, идти сама не могла. Катя несла ее и рюкзак. Пришла ко мне, попросилась переночевать одну ночь. Я посмотрела на нее и дала ключ от Людмилиного дома.
— Почему не оставили у себя?
— У меня зять приехал на той неделе с семьей. Тесно было. И потом, ей нужен был не ночлег. Ей нужен был дом. Свое пространство. Место, где она могла бы выдохнуть и почувствовать себя в безопасности.
Нина Васильевна посмотрела на него внимательно.
— Ты видел ее?
— Видел.
— Как она тебе?
Алексей помолчал секунду.
— Держится.
Это было точное слово. Он не мог сказать про нее ничего другого с первой встречи. Она держалась. Прямо. Без истерики. Без заискивания.
— Вот именно, — Нина Васильевна кивнула. — Она мне всё рассказала. Не сразу. Постепенно. Муж ее не бил. Он делал хуже. Говорил ей каждый день, что она ничто. Тихо. Культурно. С улыбкой. Я таких людей видела. Они самые опасные, потому что следов не оставляют. Только внутри всё выжигают.
Алексей не ответил. Но что-то в его лице изменилось. Чуть сошлись брови.
— Развод она оформляет через суд, — добавила соседка. — Муж противится. Адвоката у нее нет. Денег на адвоката нет. Но она справляется. Работает удаленно. Дизайн какой-то. Я не очень понимаю. Но она серьезно к этому относится.
— Долго она планирует здесь оставаться?
Нина Васильевна посмотрела на него с легким удивлением.
— Она не планирует здесь оставаться. Она искала передышку. Восстанавливалась.
Старушка взяла вазочку с вареньем. Поставила ее ближе к нему.
— Попробуй. Крыжовенное. Сам знаешь. Ты его любил. — И добавила, не делая паузы: — Она хорошая мать, Алёша. Варя — светлый ребенок. Это не случайно.
Он взял ложку и машинально зачерпнул варенье. Положил на краешек блюдца. Смотрел на него.
— Нина Васильевна, скажите мне честно. — Он поднял взгляд. — Вы знали, что я приеду именно сейчас, в сентябре?
Старушка чуть улыбнулась. Одними уголками губ.
— Я позвонила нотариусу три недели назад. Спросила, нет ли новостей от вас. Нотариус сказал, что вы запросили документы на дом. — Она пожала плечами. — Несложно было догадаться.
— Значит, Катя знала, что я могу приехать.
— Знала. Я ей сказала. Она говорит: ничего, встречу, объясню. Она не из тех, кто прячется.
Алексей встал. Прошелся по кухне. Два шага в одну сторону, два в другую. Маленькая кухня. Остановился у окна. В темноте был виден силуэт материного дома. Окно главной комнаты светилось теплым желтым светом.
— Можно я переночую у вас? — спросил он. — Не хочу их тревожить сегодня.
— Комната Лёни свободна, — сказала Нина Васильевна. Лёня — ее сын, давно живший в Житомире. — Постелю сейчас.
— Спасибо. — Он помолчал. — Нина Васильевна… Она написала что-нибудь? Мать. Оставила какие-то письма, записки?
Соседка посмотрела на него внимательно.
— Не знаю, Алёша. Я в дом не заходила после того, как отдала ключ Кате. Это не мой дом. — Она встала, начала убирать чашки. — Но Людмила писала много. Всю жизнь писала, в тетрадках, на листочках. Она была учительницей, ты помнишь. Слово для нее было важным.
Он кивнул.
— Иди умойся с дороги, — сказала Нина Васильевна. — Комната в конце коридора. Полотенце на стуле. Ужин через полчаса.
Он пошел. В дверях коридора остановился.
— Нина Васильевна. Вы сказали, мать верила, что я пойму, когда увижу. Да. А вы? Вы верили?
Она подумала секунду. Потом ответила просто, без лишнего:
