Всё это Катя рассказала Алексею ровно, без лишних слов, стоя посреди комнаты его матери. Варя к тому моменту тихонько ушла в угол. Нашла там старый деревянный ящик с пуговицами (он всегда стоял у кровати) и занялась им с полным сосредоточением.
Алексей молчал. Слушал и молчал. Когда она закончила, он некоторое время смотрел в окно. За стеклом был двор, заросший огород, старые яблони с несколькими поздними яблоками. Небо стало затягиваться облаками.
— Моя мать умерла год назад, — сказал он наконец. — Она не могла лично ничего разрешить вам. Она это сделала через соседку, заранее.
Он повернулся.
— Это юридически ничто. Я понимаю, — сказала Катя.
Она держала руки сложенными перед собой, и в этой позе не было ни покорности, ни страха. Только усталость и достоинство.
— Я не претендую на этот дом. Я готова уйти. Мне нужно только несколько дней, чтобы найти куда.
— Несколько дней — это сколько?
— Три-четыре дня. Максимум — неделя. Я найду что-нибудь.
Алексей снова посмотрел на Варю. Девочка как раз подняла голову, встретилась с ним взглядом и совершенно серьезно сказала:
— Здесь есть очень красивые пуговицы. Вот это — как море.
Она протянула ладошку. На ней лежала перламутровая пуговица. Круглая, светло-голубая, с радужным отливом. Мать Алексея покупала эти пуговицы всю жизнь. Собирала с платьев, с пальто, с кофт. Никогда не выбрасывала. Говорила — пригодятся.
Что-то сжалось у него внутри, быстро, как укол, и сразу отпустило.
— Да, — сказал он. — Как море.
Он опустил руки. Разжал плечи. Повернулся к Кате.
— Никуда не уходите сегодня. Я сам разберусь с ночлегом, у соседки или в машине. Завтра поговорим.
Он вышел, не добавив больше ничего. Катя слышала его шаги в коридоре, потом тихий скрип входной двери. Варя подошла к матери и взяла ее за руку.
— Мам, он хороший.
— Почему ты так решила? — спросила Катя.
Варя подумала секунду.
— Не знаю. Просто он так смотрел на пуговицу.
Катя присела, обняла дочь, уткнулась лицом в ее теплые волосы. За окном во дворе хрустнула ветка. Это Алексей шел к калитке в сторону соседнего дома.
Она не знала, что будет завтра. Она давно не знала, что будет завтра. Но сегодня они были в тепле. И этот человек не прогнал их сразу. Пока этого хватало.
Нина Васильевна открыла дверь раньше, чем Алексей успел постучать второй раз. Как будто ждала. Она мало изменилась за те годы, что он ее не видел. Всё та же прямая спина, всё те же белые волосы, собранные на затылке. Лицо в морщинах, но не дряблое, а какое-то чеканное, будто прожитые годы не разрушали его, а только добавляли резкости. Глаза смотрели прямо, серые, внимательные, без суеты.
— Алёша, — сказала она просто.
Не Алексей, не здравствуйте. Именно Алёша, как говорила когда-то, когда он был мальчишкой и перелезал через ее забор за яблоками.
— Нина Васильевна.
Она посторонилась, пропуская его в дом.
Он вошел, снял пальто, повесил на крючок. Здесь всё было на своих местах, как и двадцать лет назад. Маленькая прихожая, кухня направо, запах свежего хлеба и чего-то травяного. Она всегда заваривала травы. Мать тоже.
— Садись. Чай я уже поставила.
— Вы знали, что я приеду именно сегодня?
— Нет. — Она достала чашки. — Просто чай у меня всегда готов. Садись, говорю.
Он сел за стол. Старый, деревянный, с клеенкой в мелкий цветочек. Точно такая же была у матери. Может, вместе покупали когда-то. Нина Васильевна разлила чай. Темный, крепкий, с запахом смородинового листа. Поставила перед ним вазочку с вареньем, которую он не тронул, и села напротив. Сложила руки на столе и посмотрела на него спокойно.
Она умела молчать. Алексей это вспомнил сразу. Не то молчание, которое давит и требует заполнить его словами, а другое, ровное, неторопящее.
— Я зашел в дом, — сказал он.
— Знаю.
— Там женщина с ребенком.
— Знаю.
— Нина Васильевна, — он поставил чашку, — объясните мне. Мать умерла год назад. Как она могла что-то разрешить людям, которых никогда не видела?
Нина Васильевна взяла свою чашку, подержала в ладонях, согревая пальцы. За окном начинало темнеть. Сентябрьский вечер приходил быстро, без предупреждения.
— Людмила сказала мне это за три недели до смерти, — начала она негромко. — Она уже знала, что недолго осталось. Сердце у нее давно барахлило. Ты, наверное, знал. Или нет.
Алексей не ответил. Он не знал. Мать никогда не жаловалась. Он был уверен, что она здорова. Или не думал об этом достаточно.
— Она сидела вот здесь, — Нина Васильевна кивнула на место рядом с собой, пила чай и говорила спокойно, без слез. Она умела так: принять то, что есть, и не голосить. Сильная была женщина. Настоящая.
Старушка помолчала…
