Алексей Дементьев выехал из Киева в пятницу утром, когда город еще не проснулся. Начало сентября, теплое, обманчивое. Небо белесое, асфальт блестит от росы.
«Лексус» катится по пустому шоссе почти бесшумно. Один. Как всегда. 42 года.
Последние семь лет — в постоянном движении. Перелеты, переговоры, сделки, цифры. Строительный бизнес не прощает слабости, он это усвоил давно.
Давно перестал замечать усталость. Перестал чувствовать пустоту в квартире на Печерске — просторной, дорогой, где каждый предмет стоял именно там, где должен, и никто никогда ничего не трогал. Женат был один раз.
Три года назад всё кончилось тихо. Наташа собрала вещи и сказала, что жить с человеком, которого нет дома, — то же самое, что жить одной, только хуже. Он не спорил.
Детей не было. Из родственников — двоюродный брат в Одессе, с которым говорить не о чем. Год назад умерла мать, Людмила Сергеевна Дементьева.
68 лет. Всю жизнь прожила в деревне Малиновка. Учительница, огород, книги.
Мужа не было с шести лет Алёши. Воспитала одна, они поссорились полтора года назад. По-глупому.
Она спрашивала, когда приедет. Он обещал на Новый год, перенес на март, потом на май. В июне позвонила соседка Нина Васильевна: сердце.
Он прилетел уже после похорон. Стоял у свежего холмика, не мог заплакать. Два дня, бумаги у нотариуса, запер дом, уехал.
С тех пор дом стоял пустым. Сейчас он ехал туда разобраться. Осмотреть, оценить, скорее всего, продать.
Зачем ему дом в деревне? Он там не бывал по-настоящему лет пятнадцать. За Переяславлем съехал с трассы. Асфальт кончился, дорога сузилась, березы стояли вплотную, листья уже желтели по краям.
Алексей открыл окно. Пахло землей, прелой листвой, яблоками. Он не помнил, когда последний раз так дышал.
Малиновка появилась из-за пригорка. Двадцать с небольшим домов, деревянные заборы, покосившийся магазин, пруд с двумя цаплями. Он притормозил.
Просто смотрел. Материнский дом стоял на краю деревни. Бревенчатые резные наличники, краска облупилась до серого.
Огород зарос. Где цвели флоксы, торчала сухая трава. Забор покосился, калитка на щеколде.
Алексей вышел из машины. Хлопнул дверью — воробьи сорвались с забора. Постоял, держась за крышу.
Вон его комната. Вон кухня. Крыльцо с тремя ступеньками, средняя всегда скрипела.
Мать говорила: «Алёша, осторожно, ступенька». Каждый раз. Он раздражался.
Теперь некому говорить про ступеньку. Пошел к калитке. Щеколда подалась.
Три ступеньки. Средняя скрипнула. На крыльце он долго смотрел на замочную скважину.
Вставил ключ. Толкнул. Дверь открылась тяжело, с легким скрипом.
И пахнуло. Пыль, старое дерево, сухие травы из сеней и еще что-то, чему нет слова. Запах дома.
Запах детства. Запах человека, которого больше нет. В сенях вешалка с пустыми крючками, полка с ботами, зеркало с трещиной.
Всё то же. Только пыль. Он прошел через сени, открыл вторую дверь.
Направо кухня, налево его бывшая комната, прямо главная. Там мать спала. Буфет, круглый стол, кровать с металлическими спинками и лоскутным одеялом.
Три шага. Толкнул дверь. И остановился.
На кровати матери, под лоскутным одеялом, спала молодая женщина. Темные волосы на подушке, лицо усталое, спокойное. На руках у нее, свернувшись клубком, спала маленькая девочка лет трех-четырех в вязаном свитерке с потрепанным плюшевым зайцем.
В доме, который должен был быть пустым уже год, Алексей стоял в дверях. В голове — звенящая тишина. Он уже набрал воздух, уже приготовился потребовать объяснений.
И вдруг девочка открыла глаза. Без вздрагивания, без испуга. Огромные серые глаза смотрели прямо и внимательно.
Так, как умеют смотреть только маленькие дети, — без фильтров и осторожности. Секунда. Две.
А потом она сказала, тихо, но совершенно отчетливо:
