— пролепетал он.
— Вставай, прапорщик! — ровным голосом произнес Антон. — Праздник кончился.
Под дулом пистолета прапорщик Белов, трясущийся, потный, наспех натягивал на себя брюки и китель. Он бормотал что-то бессвязное, умоляющее:
— Соколов, сынок, одумайся. Не губи себя. Давай поговорим.
Но Антон не слушал. Его лицо было непроницаемой маской.
— В коридор! — приказал он.
Он вытолкал Белова в узкий проход, где, вжавшись в стену, стоял смертельно бледный проводник. Антон ткнул стволом прапорщика в спину, заставляя его идти вперед к купе.
— Иди. Смотри.
Белов упирался, мычал, но Антон с силой толкнул его, заставив заглянуть внутрь. Картина кровавой бойни ударила по нервам даже бывалого прапорщика. Его вырвало прямо на пол коридора.
Он осел, хватаясь за сердце, его лицо приобрело синюшный оттенок.
— Смотри, прапорщик. Смотри внимательно. — ледяным голосом произнес Антон, стоя над ним. — Это твоя работа. Ты — начальник караула. Ты за все это отвечал. Это твоих рук дело.
Затем он повернулся к застывшему от ужаса проводнику:
— Ты. Вызывай по связи начальника поезда. Скажи, что в спецвагоне чрезвычайное происшествие и вооруженный захват. И требуй на ближайшей станции милицию. Всех. С оружием. Понял?
Проводник, не в силах вымолвить ни слова, лишь судорожно закивал.
— Выполнять. — отрезал Антон.
Проводник, спотыкаясь, бросился к своему служебному телефону. А Антон остался стоять посреди коридора, между блюющим от страха прапорщиком и купе. Он перевел вагон в другой режим.
Режим ожидания. Теперь он был здесь единственной властью. Он и два его пистолета.
Поезд продолжал свой монотонный бег, но теперь это был уже не просто поезд. Это была ловушка, несущаяся навстречу своей развязке. Ночь в вагоне тянулась медленно, как кошмар, который никак не хочет закончиться.
Антон сидел на жестком стуле в коридоре, держа оба пистолета на коленях. Он не спал. Он даже не думал.
Он просто ждал. Его взгляд был направлен в пустоту, лицо — каменным, неподвижным. Рядом с ним, забившись в угол, дрожал от ужаса проводник.
А прапорщик Белов лежал на полу, хрипел и время от времени терял сознание. Его организм не выдерживал стресса. В купе, ставшем теперь мрачным памятником их жестокости, царила абсолютно мертвая, пугающая тишина.
Но даже эта тишина была красноречивее любых слов. Четыре человека больше никого не унизят, не изобьют, не доведут до отчаяния. Их армейская дедовщина закончилась навсегда.
Под утро поезд начал замедляться. Антон поднял голову.
— Где мы? — спросил он у проводника.
Тот заглянул в окно дрожащими руками.
— К Черкассам подъезжаем! — проблеял он.
Антон кивнул.
— Значит, скоро все кончится.
Поезд с визгом тормозов остановился на станции. За окном послышались крики, топот ног, команды. Приехала милиция.
И не одна. Похоже, половина области. Антон встал, взял пистолеты в руки.
Он медленно подошел к окну и выглянул. Перрон кишел людьми в форме. Автоматы, бронежилеты, овчарки.
Оцепление. Прожекторы били прямо в вагон, превращая ночь в день.
— Соколов! — раздался усиленный мегафоном голос. — Мы знаем, что ты там. Выходи с поднятыми руками. У тебя есть пять минут.
Антон отошел от окна. Он понимал, что это конец. Но его это не пугало.
Наоборот, он чувствовал что-то похожее на облегчение. Это был финиш. Логический, неизбежный финиш всего того кошмара, который начался в тот день, когда он впервые переступил порог казармы.
Он подошел к дрожащему прапорщику, который смотрел на него мутными, потухшими глазами.
— Ну что, прапорщик? — тихо сказал Антон. — Проводы устроим?
Белов только замычал что-то в ответ. Его разум уже почти не работал.
— Две минуты, Соколов. Выходи! — снова прогремел голос из мегафона.
Антон не ответил. Он подошел к Белову, который лежал на полу, пуская слюну, и грубо, без всякой жалости, вздернул его на ноги. Прапорщик был как тряпичная кукла.
Его тело не слушалось. Антон поволок его к выходу из вагона.
— Пойдешь первым, начальник! — прохрипел он.
Он толкнул дверь. В лицо ударил ослепительный свет прожекторов. Снайперы, державшие вагон на прицеле, напряглись.
Антон, прикрываясь полубессознательным телом прапорщика, как живым щитом, вытолкал его на площадку вагона.
— Смотрите! — крикнул Антон в слепящую темноту.
Его голос сорвался. Но его услышали.
— Смотрите на него! Это он виноват! Он и те, кто внутри! Они все виноваты!
В этот момент прапорщик Белов окончательно обмяк и рухнул на ступеньки. Щит исчез. Антон остался один, на площадке под десятками стволов, в перекрестье прожекторов.
Он стоял там долю секунды. А потом с жестом, полным презрения и усталости, он швырнул оба пистолета на перрон. Они с лязгом ударились о бетон.
И после этого медленно, очень медленно поднял руки вверх. Он не успел сделать и шага. С перрона рванула группа захвата в черных масках и бронежилетах.
Они ворвались в вагон, как ураган. Жесткий удар прикладом в спину сбил его с ног. Его лицо с силой приложили о холодный рифленый пол тамбура.
Кто-то наступил ему ботинком на шею, вдавливая в грязь. Руки грубо заломили за спину. Защёлкнулись наручники, больно впиваясь в запястья.
Бунт был окончен. Началось следствие. Следствие началось немедленно прямо на перроне Черкасского вокзала.
Вагон-убийцу оцепили, превратив в герметичное место преступления. Внутрь, осторожно ступая по темному полу, вошли суровые следователи военной прокуратуры. Люди в строгих костюмах, чьи лица не дрогнули при виде бойни.
Они видели и не такое. Но даже для них картина была шокирующей. Не из-за жестокости, а из-за её обыденности.
Разбросанные карты, недопитые бутылки, остатки праздничного ужина, ставшие безмолвными декорациями этой страшной расправы. Это было похоже не на бой, а на внезапную, тотальную зачистку. Прапорщика Белова и проводника, двух главных свидетелей, немедленно увезли.
Белов был в состоянии глубокого шока. Он не мог связать и двух слов. Лишь мычал и плакал.
Проводник, наоборот, говорил без умолку, захлебываясь истерикой, рассказывая всё, что видел и слышал, путаясь в деталях и постоянно повторяя: «Он сумасшедший». У него были глаза мертвеца. Самого Антона доставили в следственный изолятор.
Избитый при задержании, с кровоподтеками на лице, он сидел на жёсткой скамье в маленькой душной камере. Перед ним сидел военный следователь, пожилой, уставший майор с тяжёлым взглядом. Он задавал вопросы. Спокойно, методично, без эмоций.
Фамилия, имя, отчество, год рождения, причина поступка. И Антон отвечал. Так же спокойно, так же без эмоций…
