— Ты почему, сука, туалет не помыл? Грязно тут у тебя, непорядок.
Это был лишь предлог. Абсурдный и лживый. Антон пытался что-то сказать, оправдаться, но его тут же ударили под дых.
Он согнулся, хватая ртом воздух. Юсупов схватил его за волосы и с силой приложил лицом к ледяной грязной стене. Пьяный смрад перегара ударил в нос:
— Ты у нас слишком гордый, Соколов! — прошипел Гафуров ему в ухо. — Мы решили тебя немного опустить. По-настоящему. Чтобы знал свое место.
Что было дальше, сознание Антона воспринимало как в страшном замедленном сне. Его ударили еще несколько раз. Боль была уже привычной, но в ней было что-то новое. Липкое, омерзительное предчувствие.
Путем угроз и жестоких ударов они заставили его опуститься на колени прямо в лужу грязной воды. Он стоял, дрожа от холода, крайнего унижения и животного ужаса, в этой тесной, вонючей конуре. Гафуров подошел сзади, его пьяное зловонное дыхание обожгло шею. Он жестоко схватил Антона, применив жесткий удушающий прием. Тяжелая рука сдавила горло, полностью перекрывая доступ спасительного воздуха. Антон захрипел, отчаянно пытаясь вырваться, но силы были абсолютно неравны. Он царапал руку Гафурова, но хватка оставалась поистине железной. Гафуров держал его в согнутом положении, а Юсупов, сняв с себя тяжелый армейский ремень, наносил удары. Мир перед глазами Антона начал стремительно сужаться в пульсирующую черную точку. Обожженные легкие горели огнем. Единственной мыслью было вдохнуть, просто сделать хотя бы один судорожный вдох. Он уже почти не чувствовал хлесткой боли, не чувствовал ничего, кроме невыносимого, всепоглощающего удушья. В самую последнюю секунду, прежде чем затуманенное сознание окончательно покинуло его, издевательство внезапно прервалось. Юсупов, пошатнувшись от выпитого, выронил ремень из ослабевших рук. От еще более страшной и непоправимой расправы Антона спасла лишь нелепая случайность.
Но для него это уже не имело значения. Он рухнул на грязный пол, безвольной куклой. Они не пытались привести его в чувства.
Вместо этого они начали поджигать спички и подносить к его голым пяткам. От коротких вспышек боли он начал приходить в себя. Открыв глаза, он увидел их смеющиеся, искаженные пьянством лица:
— Ничего, Соколов! — бросил Гафуров, поправляя форму. — Сейчас мы отдохнем, и потом весь вагон по кругу тебя пустит. Праздник же сегодня.
Они вышли, громко хлопнув дверью, оставив его лежать на полу в луже грязи, униженного, сломленного, задыхающегося. Угроза, брошенная ими, звучала в его голове не как пьяный бред. Она звучала как приговор.
Он лежал на ледяном, мокром полу туалета неизвестно сколько. Минуту, час — время перестало существовать. Сознание возвращалось медленно, мучительными волнами.
Первое, что он почувствовал — резкую, саднящую боль в горле и легких. Потом — жгучую боль в обожженных ступнях. И, наконец, омерзительную, унизительную сырость на ногах и на полу под собой.
Он открыл глаза. Перед ним был грязный унитаз, ржавые трубы, тусклый свет лампочки. В голове эхом отдавался пьяный смех и последняя брошенная фраза.
«Весь вагон по кругу тебя пустит». А за ней, как контрапункт, хриплый голос зэка из-за решетки: «терпила». Что-то в нем оборвалось, словно натянутая до предела струна лопнула с сухим, беззвучным треском.
Унижение, боль, животный страх, отчаяние — все это достигло некой критической массы, переполнило его до краев и вдруг исчезло, испарилось. На его месте образовалась абсолютная звенящая ледяная пустота. Он перестал дрожать.
Он больше не чувствовал ни боли, ни холода. Он медленно, почти механически поднялся на ноги. Движения были точными, выверенными, словно он был не человеком, а машиной, получившей новую программу.
Он поднял с пола свои брюки, натянул их на себя, не обращая внимания на грязь. Потом он посмотрел в маленькое треснувшее зеркало над раковиной. Из темноты на него смотрел незнакомец.
Это был не Антон Соколов, 19-летний парень из Чернигова. Это было существо с мертвыми, пустыми глазами и лицом, похожим на непроницаемую маску. Мальчик умер. Здесь, на этом грязном полу, он умер.
Его взгляд упал на маленькую печку «Титан», которую топили углем для подогрева воды в вагоне. Дверца была приоткрыта, внутри тлели красные угли. Не отводя взгляда от своего отражения, Антон медленно снял с себя испачканное, унизительное белье.
Он скомкал его в руке, подошел к печке, открыл дверцу. Жар ударил в лицо, но он его не почувствовал. С безразличным отстраненным видом он бросил этот комок ткани в огонь.
Пламя с жадностью набросилось на него, на мгновение вспыхнув ярче. Это был ритуал. Ритуал очищения и прощания.
Он сжигал не просто вещь. Он сжигал свое прошлое, свой страх, свое унижение, свою слабость. Он сжигал того парня, который плакал от бессилия.
Когда от ткани не осталось ничего, кроме черного пепла, он так же медленно и методично закрыл чугунную дверцу. Внутри него не было ни гнева, ни ярости, ни желания отомстить. Там не было ничего.
Только холодная, ясная и абсолютная уверенность в том, что он должен сделать. Он вышел из туалета. Его движения были бесшумными и точными, как у хищника.
Обожженные ступни горели огнем. Но он не хромал. Боль была где-то далеко.
Она больше не имела к нему отношения. Он прошел по коридору мимо купе, где раздавался пьяный гогот и смех его мучителей. Он не заглядывал туда.
Ему было все равно, что они делают. У него была цель. Ясная и простая.
Его целью было купе прапорщика Белова, начальника караула. Прапорщик, упившись портвейном до бесчувствия, спал мертвецким сном. Это Антон знал наверняка.
Но ему нужно было не тело прапорщика. Ему нужно было то, что лежало в его купе в специальном металлическом сейфе. Оружие.
Табельные пистолеты Макарова, которые по уставу хранились у начальника караула. Ключ. Все упиралось в ключ от этого сейфа.
Антон знал, что Белов, как и большинство пьющих прапорщиков, был ленив и беспечен. Он не носил ключ с собой. Он прятал его.
Всегда в одном и том же месте. Под подушкой. Дверь в купе Белова была не заперта.
Антон тихо, как тень, скользнул внутрь. В нос ударил тяжелый запах перегара, пота и пролитого алкоголя. Прапорщик храпел, раскинувшись на полке, его грудь тяжело вздымалась.
Он был похож на огромную беспомощную тушу. Антон подошел к нему. На секунду в его голове промелькнула мысль — взять нож из столовой и просто перерезать это храпящее горло.
Но он отогнал ее. Это было бы слишком просто. Слишком быстро.
Его план был другим. Не дыша, он осторожно, миллиметр за миллиметром просунул руку под подушку, на которой лежала сальная голова прапорщика. Пальцы нащупали холодный металл.
Есть. Он так же медленно вытащил руку с зажатым в ней ключом. Белов не пошевелился.
Сейф стоял под столом. Ключ повернулся в замке почти беззвучно. Щелчок…
