Сердце колотилось где-то в горле. Наконец его вызвали. Кабинет был маленьким, прокуренным.
Капитан, усталый человек с потухшими, безразличными глазами и отекшим лицом, сидел за столом, заваленным бумагами. Он мельком взглянул на Антона, задержал взгляд на его забинтованной голове, и в его глазах не отразилось ничего, кроме досады. Он все понял.
Он видел таких, как Антон, десятки. Это были проблемы, которых он хотел избежать. Дрожащей рукой Антон протянул рапорт.
Капитан взял его, пробежал глазами стандартную фразу и положил в ящик стола.
— Хорошо, Соколов, разберемся. Иди служи.
В этих словах не было ни капли участия или обещания. Это была стена. Стена казенного равнодушия, о которую разбивались судьбы.
Антон вышел из кабинета с зародившейся в душе крошечной, слабой, почти безумной надеждой. А вдруг? Вдруг на этот раз получится? Он ждал. День.
Два. Неделю. Он прислушивался к каждому шагу в коридоре, вздрагивал каждый раз, когда его фамилию выкрикивал дежурный.
Но ничего не происходило. Тишина. Через две недели, измученный ожиданием, он осмелился спросить у ротного писаря, который был в курсе всех дел.
— Слушай, там по моему рапорту нет ничего?
Писарь, не отрываясь от своих бумаг, лениво махнул рукой в сторону мусорной корзины.
— Да забудь ты, Соколов. Капитан твою бумажку в тот же день и выкинул. Сказал, еще один умник нашелся. От службы косить. Кому нужны проблемы с проверками из-за тебя? Иди не мешай.
Слова ударили, как обухом по голове. Забудь. Выкинул. Кому нужны проблемы?
В этот момент мир для Антона сузился до размеров этого темного вонючего коридора. Он стоял, не в силах пошевелиться, а вокруг него рушились последние опоры. Надежды больше не было.
Совсем. Он вдруг с ужасающей, физически ощутимой ясностью понял. Он в ловушке.
В герметичной, непробиваемой ловушке. Системе было плевать на него. Офицерам было плевать. Всем было плевать.
Он был просто расходным материалом, телом, которое должно отбыть свой срок. Никто не поможет. Никто не спасет.
Он остался один на один со своими мучителями. И в этой звенящей пустоте, где умерла последняя надежда, начало зарождаться что-то другое.
Холодное, темное и очень страшное. Чувство, что если выхода нет, его придется проделать самому. Зима 1987 года тянулась бесконечно.
Серое небо, серый снег, серая жизнь в казарме. Антон превратился в тень. Он двигался на автомате, выполнял приказы, но внутри него была выжженная пустыня.
Он больше не надеялся, не ждал, не верил. Он просто существовал. День за днем.
Ожидая конца этой пытки. И конец пришел. Но совсем не тот, о котором он мог подумать.
В начале февраля на доске объявлений в казарме появился машинописный лист. Список караула для сопровождения спецэшелона с заключенными. Маршрут.
Столица. Харьков. Две недели в пути.
Конвоирование зэков считалось паршивой работой. Но для многих это был шанс вырваться из рутины части. Солдаты толпились у списка, кто-то радовался, кто-то ругался.
Антон скользнул взглядом по фамилиям, не ожидая ничего. И замер. Кровь отхлынула от его лица, в ушах зазвенело.
Начальник караула, прапорщик Белов. Старший караула, сержант Воронов. Караульный, рядовой Гафуров, ефрейтор Юсупов.
Он читал список снова и снова, не веря своим глазам. Это был не просто случайный набор солдат. Это была его личная команда палачей.
Все те, кто превратил его жизнь в ад, были собраны в одном месте. Вся его стая мучителей. Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.
Такой, что заломило зубы. Это не было случайностью. Это было похоже на злую, циничную шутку командования.
Или на приговор. Две недели в замкнутом пространстве металлического вагона, в полной их власти, вдали от любых свидетелей и любого контроля. Он понял, что эта поездка в один конец.
Мысли метались в голове. Заболеть? Но симулянтов санчасти быстро вылечат и отправят обратно в роту, где будет только хуже. Сбежать? Но куда? Дезертирство — это трибунал и тюрьма.
Он был пойман в ловушку, и стены этой ловушки сжимались с каждой минутой, угрожая раздавить его. В вечер перед отправкой он сидел в пустой, холодной ленинской комнате и писал письмо. Руки не слушались, замерзшие пальцы едва держали ручку, а буквы плясали на листе бумаги.
Он писал Свете. Он врал, как врал все эти долгие мучительные месяцы. Писал, что уезжает в интересную командировку, что все хорошо, что служба идет нормально и что он скоро вернется.
Он смотрел на маленькую фотографию улыбающейся девушки, которую носил в кармане, и понимал, что, возможно, видит ее в последний раз. Он пытался вспомнить ее запах, тепло ее рук, но память подсовывала только вонь казармы и холод железа. Он описывал свои вымышленные армейские будни, а перед его внутренним взором стояли ухмыляющиеся лица Воронова и Гафурова.
Он чувствовал себя приговоренным к смерти, который пишет свое последнее, никому не нужное письмо, полное бессмысленной лжи. Закончив, он запечатал конверт, подошел к почтовому ящику в коридоре и опустил его в щель. Щелчок металла, когда крышка ящика захлопнулась, прозвучал в гулкой тишине, как сухой, короткий выстрел.
Это было прощание. На следующее утро их погрузили в поезд. Спецвагон, который в документах назывался «вагонзак», прицепили к обычному пассажирскому составу, но он был отдельным, чужим миром, миром, похожим на железный гроб на колесах.
Узкий коридор, выкрашенный казенной серой краской, по обе стороны — купе для охраны и камеры для заключенных с тяжелыми решетчатыми дверями. Тусклый свет из-за решеток на окнах едва пробивался внутрь, смешиваясь с желтым светом электрических ламп. В воздухе стоял тяжелый, неистребимый запах — смесь металла, дезинфекции, махорки и застарелого человеческого несчастья.
Начальник караула, прапорщик Белов, полный, обрюзгший мужчина с равнодушным, одутловатым лицом, сразу показал свое отношение к службе. Он едва взглянул на состав, бросил пару нецензурных слов о предстоящей поездке и заперся в своем купе, откуда вскоре потянуло запахом дешевого портвейна и жареной курицы. Власть в вагоне негласно и полностью перешла к сержанту Воронову, и когда поезд дернулся, медленно набирая ход и унося Антона все дальше от столицы, он посмотрел в грязное окно на проплывающие мимо унылые пригородные пейзажи и с абсолютной леденящей душу ясностью понял — здесь ему никто не поможет.
Этот вагон на ближайшие две недели станет его персональной камерой пыток. Поездка началась, вагон наполнился новыми обитателями — полутора сотнями заключенных, которых везли по этапу. Воздух стал еще тяжелее от их молчаливого, угрюмого присутствия.
Воронов, наслаждаясь своей властью, тут же начал устанавливать свои порядки. Первой его жертвой, разумеется, стал Антон — его поставили в караул в самый конец коридора на самый холодный и неудобный пост. По уставу смена должна была произойти через четыре часа.
Но четыре часа прошли, потом прошло шесть, восемь. Никто не приходил. Антон стоял, вцепившись в холодный металл автомата и смотрел в темноту…
