Плитка была заштрихована серым, а человек был нарисован лицом вниз, без глаз и носа — просто темный человеческий силуэт. — Кто это, Аня? — Это папа, — ответила девочка. Людмила на мгновение закрыла глаза.
— Что делает папа? — Папа под полом. Там, где новая плитка. Ему очень холодно. Людмила мягко склонила голову: — Кто тебе это сказал?
— Я слышала, — сказала Аня. — Папа звал меня. Мне снилось, что он дрожит и говорит: «Аня, мне так холодно». Снаружи Катерина сидела рядом с Максимом, который приехал проверить, как идут дела.
— Она мало говорит, — вздохнула Катерина. — Но моя внучка, она знает больше, чем мы думали. Максим сидел молча, его взгляд был задумчивым. — Однажды я спросил Аню: «Где твой папа?», и она ответила, не моргнув глазом. С какой-то жестокой правдивостью.
Катерина повернулась к нему, ее голос дрогнул. — Четырехлетний ребенок не должен жить с такой правдой, начальник. Максим кивнул: — Я знаю. Вернувшись в кабинет, Людмила мягко продолжила: — Кто положил папу под пол, Аня?
— Мама, — сказала девочка тоном, словно рассказывала сказку. — Что мама сделала с папой? — Мама сказала ему: «Тихо». Потом она взяла сковородку и сильно его ударила. Папа перестал двигаться.
Людмила быстро сделала несколько записей. — Тебе было страшно? Аня опустила взгляд. — Мне не разрешали бояться. Мама сказала, что если я кому-нибудь расскажу, вся семья развалится. Потом она плакала, и я боялась ее слез.
Людмила отложила ручку и глубоко вздохнула. Это был явный случай посттравматического стрессового расстройства. Девочка не просто стала свидетельницей страшных событий, ее заставили молчать, взвалив на нее бремя, слишком тяжелое для четырехлетнего ребенка. В тот вечер, вернувшись домой после сеанса психотерапии, Аня почти не ужинала.
Вместо этого она тихо сидела и рисовала. Катерина на цыпочках подошла посмотреть. На рисунке был мужчина — на этот раз стоящий рядом с маленькой девочкой и держащий воздушный шарик. — Кто это, солнышко?
— Это папа, — ответила Аня. — Ему больше не холодно, у него есть шарик. Катерина потеряла дар речи, крепко обнимая внучку. Но той ночью, пока Аня спала, она плакала во сне, крича: — Не оставляй меня, папа, не дай маме закрыть дверь! Катерина держала ее всю ночь, не в силах сомкнуть глаз ни на минуту.
На следующее утро доктор Людмила прибыла в полицейский участок по просьбе Розы Мартыновой, чтобы предоставить психологическое заключение. — Я не могу привлечь ребенка в качестве официального свидетеля, — начала Людмила, — но показания Ани очень последовательны и совпадают с фактами, выявленными в ходе расследования. Она подробно описала хронологию, местонахождение и действия Маргариты Гриценко.
Роза спросила: — Проявляет ли она признаки страха по отношению к своей матери? — Это не типичный страх, — ответила Людмила. — Это страх потерять любовь. Страх предать мать. Дети часто до последнего верят, что матери любят их, несмотря ни на что.
Максим спросил: — Можем ли мы использовать ее рисунки как форму эмоционального доказательства в суде? Людмила на мгновение задумалась. — С юридической точки зрения — нет. Но в эмоциональном и социальном плане они имеют вес. Если суд согласится, я могу выступить в качестве эксперта, чтобы объяснить психологическое воздействие этого события на ребенка.
Роза кивнула. — Я подам ходатайство о приобщении рисунков к материалам дела. В тот же день журналист по имени Сергей Винниченко, известный своими расследованиями, подошел к Максиму с предложением. — Начальник Резник, я слышал о деле Маргариты Гриценко. Я хотел бы написать большую статью. Я не буду называть имя ребенка, я просто хочу, чтобы общественность поняла, что иногда дети оказываются втянутыми в ситуации, которые никто не замечает…
