Триста тысяч компенсации он не заработает и за три года на той работе, которая у него осталась.
Овощебаза находилась на окраине города, в промзоне, где пахло гнилой капустой и выхлопными газами. Максим устроился туда через знакомого, который пообещал, что трудовую проверять не будут, главное — таскай мешки и не опаздывай. Ночная смена начиналась в 11 вечера и заканчивалась в 7 утра.
28 тыс. в месяц. Из них 9 000 уходило на алименты сразу после решения суда, 7 000 — на комнату в общежитии на улице Заречной. Оставалось 12 000 на еду, проезд, сигареты.
Максим считал каждую копейку, покупал самые дешёвые макароны и консервы, ездил на работу пешком, чтобы сэкономить на автобусе. Он таскал мешки с картошкой и луком, грузил ящики с капустой в фуры, и спина болела так, что к утру невозможно было разогнуться.
Бригадир Семёныч, мужик лет шестидесяти с красным лицом, орал на всех одинаково, не делая различий между новичками и старожилами. Максим молчал, таскал мешки и думал о том, что ещё год назад он был мастером участка, а теперь вот это.
Людмила Васильевна выписалась из больницы через две недели. Врач Кузнецов выдал ей справку об инвалидности второй группы, список лекарств на три страницы и равнодушно посоветовал беречь себя. Она еле дошла до остановки. Каждый шаг давался с трудом, в груди тянуло, руки тряслись.
Максим встретил её у автовокзала. Мать похудела, осунулась, двигалась как старуха, хотя ей было всего 58. Они сели в автобус до его общежития, и всю дорогу Людмила Васильевна молчала, только смотрела в окно мутными глазами.
— Я не могу тебя содержать, мам, — Максим сказал это вечером, когда они сидели в его комнате на 12 квадратных метров с общим туалетом на этаже. — У меня двадцать восемь тысяч зарплата, девять уходит на алименты, семь на жильё. Мне самому не хватает.
Людмила Васильевна смотрела на сына и не узнавала его. Этот сутулый, осунувшийся мужчина с потухшими глазами не был похож на её Максима — успешного мастера, который ещё месяц назад ездил на иномарке и получал сорок пять тысяч. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Позвоните Татьяне, — Максим отвернулся к окну. — Может, она согласится приютить. У меня правда нет возможности.
Людмила Васильевна позвонила сестре на следующий день. Татьяна жила в деревне Сосновка, в ста километрах от города, в старом доме с печным отоплением и колодцем во дворе. Они не общались лет пять с тех пор, как поссорились из-за наследства матери.
— Ну, приезжай, — Татьяна говорила неохотно, и в голосе слышалась холодность. — Только я тебе буду не прислуга, сама как сможешь. У меня своих проблем хватает.
Людмила Васильевна собрала вещи в старую сумку, Максим довёз её до автовокзала на такси. Последние деньги потратил. Они попрощались молча, и когда автобус тронулся, она смотрела в окно на сына, который стоял на перроне, сутулый и потерянный, и понимала, что больше его не увидит.
Светлана узнала о том, что случилось с Максимом, от коллег по цеху. Сначала не поверила. Потом позвонила общему знакомому, и тот подтвердил: уволили, работает грузчиком, алименты платит, мать больная.
Светлана посмотрела на свой телефон, где висело несколько непрочитанных сообщений от Максима, и набрала ответ:
Обсуждение закрыто.