— внезапно взорвался громким, лающим смехом жестокий богач, откинув голову назад. «Ты всей душой любишь мои бездонные счета в заграничных банках, вот и вся твоя великая сельская любовь!» — злобно выплюнул он ей прямо в лицо.
«Послушай меня очень внимательно, ушлая колхозница, мне никакие внуки от такой безродной оборванки, как ты, абсолютно не нужны. Человеческая генетика — это крайне серьезная штука, не терпящая подобных грязных экспериментов», — чеканя каждый слог, произнес Игорь Игнатьевич.
«Я никогда в жизни не позволю портить свой благородный род дешевой кровью девки, от которой за версту разит коровами, парным молоком и грязным хлевом», — его голос гремел под высокими сводами кабинета. Артем стоял рядом совершенно неподвижно и молчал, словно воды в рот набрал, не смея перечить отцовскому гневу.
Катя с замиранием сердца ждала, что ее любимый человек прямо сейчас смело заступится за нее, скажет в ее защиту хоть одно веское слово, но он лишь трусливо опустил глаза в пол. Она с отчаянной, последней надеждой взглянула на бледный профиль того, кого считала смыслом своей жизни.
«Ну же, мой родной Артем, скажи ему, что мы обязательно со всем справимся!» — беззвучно умолял ее полный слез и отчаяния взгляд. Артем наконец-то медленно поднял свои потемневшие глаза, но в них совершенно не было спасительного огня, там плескались только животный страх и жалкая мужская слабость.
Он обреченно вздохнул и медленно, словно нехотя, отпустил холодную руку Катерины, предавая ее в самую тяжелую минуту жизни. «Прости меня, Катя, но мой отец в этой ситуации абсолютно прав», — пробормотал он, отворачиваясь к огромному окну.
«Мы с тобой просто физически не потянем сразу троих детей, на какие средства мы вообще будем существовать?» — сказал он слова, которые окончательно разбили ее сердце вдребезги. Весь привычный мир вокруг обманутой Катерины внезапно болезненно пошатнулся, теряя свои яркие краски и четкие очертания.
Оона даже не плакала в этот страшный момент, а просто молча развернулась на негнущихся ногах и навсегда вышла из этого проклятого, холодного дворца. Вслед ее хрупкой, удаляющейся фигуре беспощадно летел злобный, презрительный голос торжествующего Игоря Игнатьевича.
«Иди, иди отсюда прочь, нищенка! Вот мы и посмотрим, как ты жалобно запоешь через какой-нибудь год, когда твои никому не нужные дети есть будут у тебя просить!» — неслось ей в спину. Она, словно во сне, вышла за высокие кованые ворота роскошного особняка, сжимая в кармане лишь двести смятых гривен и дешевый билет на рейсовый автобус до своего родного, забытого богом села.
Измученная женщина еще даже не подозревала, что этот самый черный в ее жизни день станет истинным началом ее невероятной, несокрушимой внутренней силы. Обратная долгая дорога в пустой отчий дом казалась ей бесконечной, мучительной вечностью, сотканной из боли и разочарования.
Старый, проржавевший рейсовый автобус натужно подпрыгивал на каждой глубокой выбоине, словно намеренно пытался вытрясти из убитой горем Кати ее последние, тающие жизненные силы. Она бессильно прислонилась горячим лбом к дребезжащему, холодному стеклу, а в воспаленном мозгу все еще набатом звучал предательский голос Артема о том, что они не потянут этих детей.
«Не я не потяну, а мы не потянем!» — с горечью размышляла она о том, как он так легко и просто снял с себя любую ответственность. Он говорил об этом так обыденно, словно речь шла не о живых, крошечных малышах, а о какой-то мелкой, неудачной покупке в продуктовом магазине, которую можно просто вернуть на полку.
Родное село встретило ее умиротворяющим запахом ночной маттиолы и густым, влажным вечерним туманом, низко стелющимся над темными водами местной реки. Катя медленно, словно неся на плечах невидимый груз, шла по знакомой с детства улице, и каждый темный силуэт дома казался ей строгим, безмолвным судьей.
«Вот, посмотрите, наконец-то вернулась наша городская барыня!» — наверняка будут злорадно шептаться завтра утром досужие соседки у колодца, жадно обсуждая чужое горе. Они обязательно скажут, что глупая девка поехала в столицу за сказочным счастьем, а в итоге привезла обратно только позор в собственном подоле…
