— Я знаю этот дом. Я там ставил сигнализацию соседям полгода назад, пока их не выжили. Там есть слепая зона со стороны оврага, где раньше была теплица. Камеры туда не добивают, потому что там густой кустарник. Если зайти оттуда, можно подобраться к дому метров на десять.
— Это наш шанс, — сказал Кэп. — Но есть проблема, Серёга. У меня есть информация, которую ты должен знать.
Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом, и я понял, что сейчас услышу что-то страшное.
— Я пробивал Султанова на днях по своим каналам, — продолжил Кэп. — У них на завтра назначена большая сделка. Сюда едут столичные и чёрные риелторы, которые скупают землю под застройку торгового центра. Они зачищают весь квартал. Твой дом идёт под снос первым, завтра к обеду там будут бульдозеры.
— Под снос? — переспросил я, чувствуя, как холодеет спина. — А Катя?
Кэп покачал головой.
— У них в планах нет жильцов, людей вывозят или они пропадают без вести. Если сделка завтра утром, то сегодня ночью они будут зачищать хвосты. Катя – это главная улика. Вадим держит её как игрушку, пока она нужна. Но завтра она станет проблемой.
— Значит, у нас нет суток, — сказал я. — И мой план подождать 24 часа рассыпался в прах. Мы должны идти сегодня, сейчас.
Кэп кивнул:
— Именно. Если мы будем ждать до утра, спасать будет некого.
Бык подошёл к ящику в углу и откинул крышку. Там, завёрнутые в промасленную ветошь, лежали наши аргументы. Две помповые винтовки, карабин с ACOG-оптикой и несколько самодельных взрывпакетов. Это было не армейское вооружение, но в руках профессионалов этот арсенал стоил целой роты.
— Мы не можем просто ворваться и всех положить, — сказал Кэп, проверяя затвор. — Если начнётся пальба, Вадим испугается и нажмёт кнопку или пристрелит её сам. Нам нужно выманить его или отключить связь в доме.
— Глушилку я привёз, — сказал Волков, доставая из кармана небольшую чёрную коробочку с антеннами. — Она накроет радиус в сто метров. Сотовые лягут, интернет ляжет. Но если пульт работает на радиочастоте, глушилка может заблокировать и его сигнал, а это риск. Если система ошейника настроена на потерю сигнала как на тревогу, он может сработать автоматически.
— Мы не можем рисковать, — сказал я. — Значит, работаем хирургически. План такой: Волков, ты берёшь периметр, снимаешь часовых у ворот и вырубаешь камеры. Тихо. Кэп, ты занимаешь позицию на крыше соседнего недостроя. Мне нужно, чтобы ты держал на прицеле окна второго этажа и двор. Если кто-то выйдет с оружием к будке, валишь без предупреждения.
— А я? — спросил Бык, хрустнув пальцами.
— А ты, Ваня, будешь моим тараном, — ответил я. — Мы с тобой пойдём внутрь, но не через двери. Помнишь, в подвале была угольная яма с люком во двор? Отец её заварил лет пять назад, но металл там старый.
Бык усмехнулся, и эта улыбка была страшнее оскала волка:
— Я этот люк зубами выгрызу.
Я посмотрел на часы. Было два часа ночи. Самое тёмное время. Время, когда сон самый крепкий, а бдительность самая слабая. Но в доме Вадима сна не знали. Там сейчас самый разгар веселья, пьяный угар и чувство полной безнаказанности. Они думают, что они короли жизни. Они думают, что купили всех – полицию, судей, совесть. Но они забыли, что есть вещи, которые нельзя купить. Есть честь, есть кровь и есть возмездие.
Оружие разобрали молча. Я взял свой старый нож и пистолет, а Бык протянул мне короткоствольный дробовик.
— Возьми, — сказал он. — Для близкого контакта.
Я взвесил оружие в руке. Холодная сталь успокаивала. Я чувствовал, как внутри меня переключается тумблер. Сергей, брат и сын, уходил на второй план, оставался только позывной «Серый», командир штурмовой группы.
— Выдвигаемся, — скомандовал я. — Машину оставим в лесу, километр пешком. Никаких телефонов, никакой радиосвязи. Работаем на жестах. Главная задача – Вадим живым. Мне нужны его глаза, когда он поймет, что всё кончено. И мне нужен ключ.
Мы вышли из гаража в ночную тьму. Дождь всё ещё хлестал, но теперь он был нашим союзником. Шум воды скроет наши шаги, темнота — наши силуэты. Мы шли молча, след в след, как стая волков, вышедшая на охоту. Я думал о Кате. «Потерпи, родная, ещё час, всего один час. Я иду, и я иду не один».
Когда мы подошли к лесополосе, граничащей с моим посёлком, я увидел зарево огней над своим домом. Музыка всё ещё играла, но теперь она казалась мне не праздничной, а похоронной. Похоронной для тех, кто сейчас был внутри. Я остановился и посмотрел на своих друзей.
— Работаем чисто, — сказал я шепотом. — За маму, за папу, за Катю…
