Ей было всего 22 года. Она должна была учиться в университете, ходить на свидания и смеяться. Но вместо этого она сидела здесь. На ней была какая-то рваная футболка, едва прикрывающая наготу, и мужская куртка на три размера больше, вся в пятнах мазута. Но мой взгляд приковало не это. На её тонкой лебединой шее был широкий кожаный ошейник, к которому крепилась толстая ржавая цепь. Другой конец цепи уходил в стену будки, намертво приваренный к металлической скобе. Катя. Моя маленькая Катя.
Она услышала мои шаги, но не подняла глаз, а лишь вжала голову в плечи и задрожала, словно ожидая удара.
— Пожалуйста, не надо сегодня, — тихо проскулила она, и её голос был таким хриплым, таким сломленным, что у меня потемнело в глазах. — Я болею, у меня температура. Пожалуйста, не трогайте меня. Я буду вести себя тихо.
Я упал перед ней на колени, не обращая внимания на грязь, и мои руки тряслись, когда я потянулся к её лицу. Она дёрнулась, закрываясь руками, ожидая побоев. Этот жест разорвал мне сердце на куски.
— Катя, — прошептал я, и мой голос сорвался на хрип. — Катюша, посмотри на меня. Это я. Это Серёжа. Я вернулся.
Она замерла. Медленно, очень медленно она опустила руки и подняла на меня глаза. В них не было жизни, только бесконечный страх и пустота. Но постепенно, секунда за секундой, в этой пустоте начало разгораться узнавание. Она всматривалась в мой шрам на щеке, в мои глаза, и её губы задрожали.
— Серёжа… — едва слышно выдохнула она, и слёзы хлынули из её глаз, смывая грязь со щёк. — Ты живой. Они сказали, что ты погиб. Они сказали, что тебя разорвало на куски.
Я прижал её к себе, чувствуя, какая она худая, одни кости да кожа, и запах от неё исходил страшный. Запах болезни, немытого тела и безнадёжности. Я гладил её по мокрым волосам, а сам шарил глазами по цепи, ища замок, ища способ освободить её прямо сейчас, унести отсюда, спрятать.
— Тише, родная, тише, — шептал я, пытаясь успокоить её рыдания. — Я здесь. Я всех уничтожу. Кто это сделал? Где мама с папой?
Она вдруг оттолкнула меня, и в её глазах вспыхнул дикий ужас. Она начала оглядываться на дом, на окна, где гремела музыка.
— Тебе нельзя здесь быть, — зашептала она скороговоркой, хватая меня ледяными пальцами за куртку. — Уходи, Серёжа! Если Вадим увидит, он убьёт тебя. У них оружие, у них охрана по периметру, тут везде камеры.
— Вадим? — переспросил я, чувствуя, как ярость заливает сознание красной пеленой.
— Твой муж, Вадим, этот лощёный, сделал это с тобой?
— Он проиграл всё, — сказала Катя, глотая слёзы. — Он проиграл дом, проиграл деньги родителей. Мама с папой не выдержали. У папы сердце остановилось прямо здесь, во дворе, когда коллекторы пришли выселять нас. А мама угасла через месяц. Вадим сказал, что решит все проблемы, если я подпишу бумаги, но он обманул. Он продал дом этому Артуру Вагизовичу под клуб, а меня… меня он оставил как залог, как вещь.
Она подняла на меня глаза, полные стыда и боли.
— Я пыталась сбежать, Серёжа, два месяца назад. Я добежала до полиции, но дежурный позвонил Вадиму. Они вернули меня. Вадим надел на меня этот ошейник. Он сказал, что я теперь дворовая и моё место в будке. Он… он водит сюда своих друзей, чтобы показать меня как экзотику. Жена героя, который погиб, теперь сидит на цепи. Им это нравится.
Моя рука сама потянулась к голенищу, где был спрятан десантный нож. Я достал его, сверкнув лезвием в темноте, и схватился за ошейник, пытаясь поддеть кожу.
— Сейчас я это срежу, — прорычал я. — Потерпи…
