— Да, но не так, как я думала. — Она помолчала, подбирая слова. — Знаешь, что самое странное? Мне не хочется плакать. Мне хочется, чтобы это просто закончилось, чтобы все встало на свои места.
— Встанет, — сказала мать тихо.
— Я семь лет убеждала себя, что все нормально, что он просто устает, что бизнес — это стресс, что у нас бывают трудные периоды, как у всех. А на самом деле я просто не хотела задавать себе настоящие вопросы, потому что боялась настоящих ответов.
— Ты не виновата в том, что доверяла, — сказала Ирина Викторовна.
— Я знаю. — Надежда подняла взгляд. — Но больше не буду бояться ответов. Ни на один вопрос.
Мать ничего не добавила. Просто согласилась.
За то время, пока разворачивалась эта история, Надежда ни разу не показала Игорю, что знает об аэропорте. Ни намеком, ни взглядом, ни интонацией. Она несколько раз ловила себя на том, что почти хочет сказать, в такие моменты, когда он говорил что-то особенно самодовольное, когда делал вид, что все в порядке, когда звонил куда-то в другой комнате вполголоса, думая, что она не слышит. Но каждый раз вспоминала голос отца в аэропорту: нужен точный удар, а не скандал. Она держалась.
Влада Солдатова в это время тоже чувствовала кое-что, хотя и совсем другое. Игорь звонил ей реже, встречались урывками. Он обещал, что скоро разберется с вопросом, что все решится, что нужно просто подождать еще немного. Влада ждала пока. Она была молода, эффектна и умела читать мужчин по одному простому признаку: есть деньги или нет. Деньги у Игоря пока еще были, точнее, был их внешний вид. Но внешний вид начинал трескаться по краям, и она это замечала. Замечала, как он стал нервным. Как перестал говорить о планах на их совместное будущее с той легкой уверенностью, которая привлекала ее в самом начале. Теперь в его голосе появилась нота, которую Влада хорошо знала и терпеть не могла. Нота человека, который просит об отсрочке. Она не говорила ему об этом. Просто отвечала на звонки чуть медленнее, чем раньше. Иногда не сразу. Игорь замечал и злился, но сделать ничего не мог. Его козыри таяли один за другим, а новых не появлялось. Влада не торопилась принимать решение. Она умела ждать, пока картина не прояснится окончательно. Но внутри уже знала ответ.
В конце третьей недели Аркадий сообщил по телефону Станиславу Алексеевичу, что инвестор официально отказался от переговоров. Не грубо, без скандала. Просто прислал письмо. По итогам анализа документации считает нецелесообразным входить в проект на текущем этапе. Вежливо. Окончательно. Для Игоря это был удар, которого он не ожидал. Инвестор был его главной надеждой. Живые деньги, которые могли перекрыть самые острые дыры и дать время на маневр. Без этих денег все, что он выстраивал последние месяцы — переговоры, обещания, отсрочки — рассыпалось в совершенно другую картину.
Надежда узнала об этом от отца в четверг. Он позвонил сам и все рассказал.
— Значит, скоро, — сказала она.
— Скоро, — подтвердил отец. — Думаю, неделя-полторы. Может, меньше. — И добавил спокойно: — Аркадий говорил, что когда инвестор уходит, это всегда замыкает цепочку. Остальные кредиторы начинают нервничать. Такая информация в деловой среде расходится быстро. Каждый хочет успеть получить свое раньше соседа. Это запускает процесс, который уже не остановить изнутри.
— Что ему останется? — спросила Надежда.
— Долги, — коротко ответил отец. — И попытка найти кого-то, кто их закроет. Последняя попытка — это ты. Точнее, твоя квартира и твой доход. Именно поэтому разговор, который он заведет в ближайшее время, будет самым настойчивым из всех предыдущих. Будь готова.
— Я готова, — сказала Надежда, закончив разговор.
Следующие несколько дней Игорь ходил по квартире как человек, у которого внутри что-то сломалось. Но он еще не решил, признавать это вслух или нет. Надежда наблюдала за ним с той холодной внимательностью, которую выработала за последние недели. Он почти перестал говорить о делах, а ведь раньше, даже в плохие периоды, всегда находил слова, чтобы объяснить ситуацию в выгодном свете, придумать причину, почему скоро все наладится. Теперь молчал. Это молчание было красноречивее любых слов.
В понедельник он не поехал в офис до обеда. Сидел на кухне с телефоном, листал что-то, набирал сообщения, снова листал, с тем дерганым, бессмысленным движением пальцев, которое бывает у человека, когда он ищет выход и не находит. Надежда уходила на работу в половине девятого. Увидела его, налила кофе в термос, застегнула пальто. Игорь поднял на нее взгляд:
— Задержишься сегодня?
— Не знаю, — ответила она. — Как пойдет.
Он кивнул и снова уставился в телефон.
В среду позвонил Аркадий. Сообщил Надежде коротко, в одном сообщении: «Банк уведомил Игоря об отказе в продлении кредитной линии». Это был не просто очередной удар. Это была та самая точка, после которой кредитная конструкция начинает рассыпаться всерьез. Без кредитной линии не было оборотных средств. Без оборотных средств не было товара. Без товара не было выручки, которой и без того едва хватало на покрытие текущих расходов. Надежда прочитала сообщение за рабочим столом, убрала телефон в ящик и вернулась к отчету, который проверяла. Закончила страницу. Потом еще одну. Потом встала, налила воды и постояла у окна минуту, глядя на улицу внизу. Машины, прохожие, обычный городской полдень. Ничего особенного.
В тот же вечер Игорь впервые вернулся домой по-настоящему сломленным. Он вошел молча, бросил ключи на тумбу. Они слетели на пол, он не стал поднимать. Прошел мимо Надежды в гостиную и опустился на диван тяжело, словно у него больше не было сил держаться прямо. Пиджак не снял. Просто сидел, опустив голову, и смотрел в пол. Надежда стояла в дверях кухни и молча ждала. Она умела ждать.
Игорь Власов в свои 37 привык к определенному образу себя. Человек, который держит ситуацию под контролем, у которого всегда есть следующий ход, новый план и железный аргумент. Этот образ давал ему то, что он ценил больше всего: ощущение, что он на шаг впереди. Сейчас, глядя на него, Надежда видела человека, у которого не осталось ни следующего хода, ни нового плана. Только долги и пустой счет в банке.
— Что случилось?
