— Вы думаете, это не случайность? Сердечный приступ?
Громов помолчал.
— Я думаю, что нужно проверить. Есть способы спровоцировать инфаркт. Определенные препараты, стресс. Если Соколов узнал о записях, он мог послать человека к старику. Напугать, надавить. Этого хватило бы.
Вера почувствовала тошноту.
— Господи! Я привела беду к нему в дом.
— Не вините себя. Вы не могли знать.
— Но документы? Если Дмитрий нашел их?
— Старик сказал, что спрятал надежно. Возможно, они все еще на месте. Вопрос, где искать?
Они просидели до рассвета, обсуждая варианты. Громов предложил обыскать квартиру Виталия Игнатьевича. Но Вера отказалась — это было бы преступлением. И если поймают, вся работа пойдет насмарку.
— Подождем, — сказала она. — Если он выживет, поговорим снова. Если нет…
Она не закончила фразу. Не могла.
Три дня Виталий Игнатьевич балансировал между жизнью и смертью. Вера звонила в больницу каждые несколько часов, представляясь дальней родственницей. На четвертый день пришла хорошая новость: больного перевели в обычную палату. Она поехала к нему немедленно. Старик лежал на койке — бледный, исхудавший, опутанный проводами и трубками. Но глаза были открыты и осмысленны.
— Вера! — прохрипел он, когда она вошла. — Вы пришли…
— Тихо, не разговаривайте. Берегите силы.
— Нет. — Он слабо покачал головой. — Должен. Сказать. Пока могу.
Вера наклонилась ближе.
— Они приходили, — прошептал Виталий Игнатьевич. — Два человека. Вечером, после вашего ухода. Знали, что вы были. Требовали документы.
— Вы отдали?
— Нет. — Слабая улыбка тронула его губы. — Сказал, что ничего нет. Что выдумки. Они не поверили. Угрожали. Потом… — Он закрыл глаза. — Потом все закрутилось в груди. Очнулся уже здесь.
— Виталий Игнатьевич, документы целы?
— Целы. — Он открыл глаза, посмотрел на нее. — Гараж. Номер семнадцать. В кооперативе «Восход». Под верстаком ящик с инструментами. Двойное дно.
Вера запомнила каждое слово.
— Спасибо.
— Не благодарите. — Старик отвернулся к стене. — Я виноват перед вами. Помогал ему. Все эти годы. Знал, что он нечестный человек. Но молчал. Боялся.
— Вы не виноваты. Он вас использовал.
— Все равно… — Голос становился все слабее. — Возьмите документы. Накажите его. Это все, что я могу сделать.
Вера сжала его руку — сухую, холодную, невесомую.
— Я обещаю.
Из больницы она вышла с бьющимся сердцем. Позвонила Громову, назвала адрес.
— Гаражный кооператив «Восход», — повторил он. — Знаю, где это. Еду.
— Я тоже.
— Нет. Вы — домой. Если за вами следят, нельзя светиться возле гаража. Я справлюсь сам.
Вера хотела возразить, но поняла, что он прав. Нельзя рисковать сейчас, когда цель так близка.
Ночь она провела без сна, глядя в потолок своей убогой комнаты. Телефон лежал рядом — включенный, заряженный. Ждала звонка. Он раздался в шесть утра.
— Нашел, — голос Громова звучал устало, но торжествующе. — Все на месте. Договоры, протоколы, банковские выписки. И записи — восемнадцать штук, на старых кассетах. Придется оцифровать, но это дело техники.
Вера закрыла глаза.
— Что на записях?
— Пока слушал только начало. Но там достаточно. Соколов лично инструктирует старика, что говорить нотариусу. Упоминает судью Кравцова. Обсуждает, как оформить ваш дом на подставную фирму.
Слезы потекли по щекам — впервые за долгое время это были слезы облегчения.
— Значит, мы можем победить.
— Можем, — подтвердил Громов. — Теперь можем.
Следующие две недели прошли в лихорадочной работе. Громов оцифровывал записи, систематизировал документы. Антон Сергеевич изучал юридическую сторону дела, консультировался с коллегами. Вера продолжала работать в такси — деньги по-прежнему были нужны. Да и сидеть без дела она не могла.
Записи оказались даже лучше, чем они надеялись. Восемнадцать разговоров за четыре года — настоящая летопись преступления. На пленках был голос Дмитрия, голос нотариуса Полякова, голоса неизвестных людей, которых еще предстояло идентифицировать. Они обсуждали схемы, называли суммы, упоминали имена.
— Здесь хватит материала на несколько уголовных дел, — сказал Антон Сергеевич на очередной встрече. — Мошенничество, подделка документов, подкуп должностных лиц. Соколов сядет надолго.
— А судья Кравцов?
