Соседка покачала головой, все еще потрясенная.
— Господи помилуй. Я Тамара Ивановна, соседка. Да мы тут все думали, что жена Андрея тяжело больна.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Тяжело больна?
— Ну да, — кивнула Тамара Ивановна, понизив голос. — Андрей всегда нам говорил, что его жена в городе при смерти, что у нее какая-то редкая болезнь, что ей нельзя ни пыли, ни волнений, ни усталости. Потому, мол, ты не можешь в деревню приехать. Мы тут все его жалели. Бедный, разрывается между больной женой в городе и больной матерью здесь.
Марина закрыла глаза на секунду. Ложь разрасталась, охватывая все.
— Антонина Петровна отчего болела? — спросила она хриплым голосом.
Лицо Тамары Ивановны помрачнело.
— Вот это и странно. Она ведь здоровая была. Ходила со мной на собрания в сельсовет, на праздники. А потом, года два назад, вдруг исчезла, будто ее заперли. Мы, соседи, пытались к ней зайти, а Андрей всегда тут как тут: «Мама отдыхает, никого принять не может. Врач сказал, ей нельзя ничем заразиться». Всегда отговорки. А еще он этот высокий забор поставил, которого раньше не было. Говорил, для безопасности. А выглядел как тюрьма.
Марина почувствовала ледяную пустоту в животе.
— Значит, она умерла от болезни?
Тамара Ивановна вздохнула:
— По словам Андрея, от почек. Но никто ее больной не видел. Просто узнали вдруг, что умерла. Он похороны быстренько организовал, никого особо не звал. Сказал, что не хочет тебе сообщать, потому что ты слишком хрупкая, чтобы такой удар выдержать.
Слезы наполнили глаза Марины. Андрей не просто отстранил ее от похорон. Он использовал ее как оправдание.
— А знаменитый ремонт дома? — осмелилась спросить она, указывая на безупречный палисадник и свежеокрашенные стены.
Тамара Ивановна коротко и горько рассмеялась.
— Ремонт? Этот дом покрасили лет пять назад и все. Ни рабочих, ни пыли. А вот что мы видели, это фуры с доставкой чуть ли не каждую неделю. Дорогая мебель, диваны новые, шкафы, кровати. И самое странное… — она замялась.
— Пожалуйста, скажите, — попросила Марина.
— Самое странное — это пакеты с игрушками. Велосипеды детские, куклы, машинки, плюшевые мишки, горы. Я как-то спросила, а Андрей сказал, что это пожертвования для детдома. Ну, я и поверила.
Сердце Марины заколотилось еще сильнее. Игрушки. Записка о лекарствах.
— А по ночам, — добавила Тамара Ивановна, понизив голос до шепота, — иногда голоса слышались. Не тихий голос Антонины Петровны. Голос другой женщины. Моложе. Смеялась. Переговаривалась тихонько с Андреем. А иногда слышно было, как ребенок говорит.
Марина побледнела.
— Я думала, мне показалось, — поспешила добавить Тамара Ивановна. — Но это было несколько раз. А утром — тишина. Только знали, что Антонина Петровна внутри и что Андрей приезжает и уезжает на своей красивой машине.
Соседка посмотрела на Марину с жалостью.
— Я не знала, что ты ничего не знаешь, дочка.
Марина медленно покачала головой. Слезы уже катились по щекам.
— Я ничего не знала.
Тамара Ивановна вздохнула.
— Я не хочу лезть не в свое дело, но этот дом — твоей свекрови. Ты имеешь право туда войти. Если что — кричи. Я рядом буду.
Она оставила Марину одну перед приоткрытой дверью. Марина вытерла слезы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и толкнула дверь. Она открылась бесшумно. Первое, что ее встретило, — поток холодного воздуха. Слишком холодного, будто кондиционер работал на полную мощность. К нему примешивался странный запах — аромат дорогого освежителя воздуха с жасмином, нотка дезинфицирующего средства и затхлая тяжесть плохо проветриваемого помещения.
Она стояла в гостиной, и это совсем не было похоже на деревенский дом. Пол из светлого мрамора блестел, огромный диван из белой кожи, гигантский телевизор висел на стене, обшитой деревянными панелями. Все выглядело только что купленным, отполированным, почти неиспользованным. Это было, без сомнения, гораздо роскошнее, чем их городская квартира.
Тогда ее глаза остановились на главной стене гостиной. Там были десятки серебряных рамок, выстроенных с точностью. Марина медленно подошла, сердце колотилось. На каждой фотографии был Андрей. Андрей, улыбающийся на фоне Эйфелевой башни. Андрей на горнолыжном курорте где-то в Альпах. Андрей с кубком за гольф. Андрей, позирующий рядом со спортивной машиной, которую она никогда не видела. Это было как алтарь его эго.
Ни одной фотографии Антонины Петровны. Это было еще больнее. И ни одной фотографии Марины. Ни их свадьбы. Ни ее вручения диплома. Ни случайного совместного снимка. В этом доме, на стенах, которые свекровь должна была с гордостью разглядывать, брак Андрея и Марины не существовал. Как будто его никогда не было.
Ошеломленная, она прошла через гостиную в столовую, где стоял безупречный стол на восемь персон с пустой вазой посередине. Потом вошла на кухню. Кухня была как из каталога. Встроенная плита, современная электрическая духовка, двухдверный холодильник. Все сияло. На дверце холодильника что-то нарушало это совершенство. Детский рисунок, прикрепленный магнитом…
