Богдан смотрел на гроб, украшенным полевыми цветами. Бурана не пустили на территорию — директор похоронного бюро был непреклонен. Пес остался в полицейской машине под присмотром офицера Ткаченко.
Священник пригласил отца сказать прощальное слово. Богдан подошел к микрофону, сжимая в руке листок с речью, но так и не развернул его.
— Моя дочь, — начал он хрипло, — любила собирать простые камни. Она приносила домой обычную гальку и называла ее сокровищем.
Он сделал паузу, пытаясь вдохнуть.
— Она говорила: «Папа, люди как камни. У всех есть что-то красивое внутри, просто нужно присмотреться». В шесть лет она понимала то, чего многие не понимают за всю жизнь. Она увидела сокровище в сломленном псе, в людях, и во мне…
Когда Богдан вернулся на место, заиграла тихая музыка. В задних рядах, скрываясь за большим памятником, стоял Дмитрий Кравчук. Он пришел проститься с племянницей, которую никогда не знал, держась на почтительном расстоянии.
Внезапно церемонию прервал шум у ворот. По гравийной дорожке бежал офицер Ткаченко, едва удерживая рвущегося с поводка Бурана.
— Простите! — закричал он. — Он выломал дверь машины! Я не смог его удержать!
— Уберите собаку! — возмутился распорядитель похорон.
Богдан поднял глаза.
— Пусть подойдет. Он заслужил право попрощаться.
С неохотного разрешения распорядителя, Ткаченко ослабил поводок. Буран медленно подошел к гробу. Но вместо того, чтобы скорбеть, пес вдруг напрягся, запрыгнул передними лапами на крышку, а затем полностью взобрался наверх. Он лег в позу сфинкса, его уши были направлены вперед, тело натянуто как струна.
— Что он делает? — зашептали в толпе.
Дмитрий Кравчук снял очки, прищурившись. Его боевой опыт подсказывал: это не поза горя.
— Он в дозоре, — пробормотал он.
Буран начал издавать тот самый ритмичный скулящий звук — сигнал тревоги перед приступом.
— Он предупреждает! — прошептал Богдан, чувствуя, как волосы встают дыбом. — Почему он предупреждает?
В этот момент Буран залаял — громко, требовательно, так, как он лаял только в критических ситуациях.
— Уберите зверя! Это кощунство! — закричал распорядитель.
Но Дмитрий уже проталкивался сквозь толпу.
— Стойте! — его командный голос перекрыл шум. — Я был медиком. Собака подает сигнал медицинской тревоги!
— Моя дочь мертва, — глухо сказал Богдан. — Врачи подтвердили.
— Собаки чувствуют то, что не видят приборы! — настаивал Дмитрий, вставая перед Богданом. — В Афганистане у нас были псы, которые чувствовали жизнь там, где мы ставили «черные метки». Откройте гроб!
— Это незаконно! — вмешался распорядитель. — Санитарные нормы…
— Плевать на нормы! — рявкнул Богдан, глядя в глаза Бурану. — Если есть хоть один шанс на миллион… Открывайте! Или я сам вскрою его руками!
Шеф полиции Ковальчук вышел вперед.
— Я беру ответственность на себя. Офицеры, помочь открыть!
Под гробовое молчание крышку подняли. Злата лежала на белом атласе, словно спящая красавица. Дмитрий мгновенно приложил пальцы к сонной артерии девочки. Секунды тянулись как часы.
— Есть пульс! — выдохнул он. — Нитевидный, очень редкий, может, шесть-восемь ударов, но он есть!
Доктор Сидорчук, которая тоже пришла на похороны, бросилась к гробу. Проверив зрачки фонариком, она ахнула.
— Реакция есть! Это каталепсия — редчайшее состояние глубокого торможения всех функций организма. Она жива!
Кладбище мгновенно превратилось в полевой госпиталь. Буран спрыгнул и занял боевую позицию рядом с телом хозяйки. Вызвали вертолет санавиации, но диспетчер сообщил о задержке.
— Везите на скорой в городскую! — скомандовала Сидорчук…
Обсуждение закрыто.