— неожиданно спросил Денис. (Очевидно, это Миша спросил Дениса, хотя в тексте оригинала путаница. По логике, Денис попросил Мишу. Исправлено ниже по контексту).
— Что? — удивился Миша.
— Ну, портрет, ты же художник. Я хочу, чтобы у меня был твой рисунок.
Миша помолчал, а потом кивнул.
— Хорошо. Принеси мне завтра альбом и карандаши.
На следующий день Денис принёс всё, о чём просил брат. И Миша начал рисовать. Он работал медленно, сосредоточенно, и Денис терпеливо позировал ему, стараясь не шевелиться. В процессе работы они почти не разговаривали, но это молчание было красноречивее любых слов. Они изучали друг друга. Миша — через линии и тени, которые ложились на бумагу. Денис — через сосредоточенный, внимательный взгляд брата.
Когда портрет был готов, Миша протянул его Денису. Это был не просто рисунок. На бумаге был изображён не тот самоуверенный парень, которым Денис привык себя считать, а юноша с задумчивым, почти ранимым взглядом, в котором угадывалась скрытая боль.
— Это… это я? — недоверчиво спросил Денис.
— Таким я тебя вижу, — тихо ответил Миша.
Денис долго смотрел на портрет, а потом поднял глаза на брата.
— Спасибо, — сказал он. — Никто никогда не видел меня таким.
Вечером, вернувшись в гостиницу, Денис показал портрет деду. Григорий Иванович долго его рассматривал, а потом тяжело вздохнул.
— Он видит глубже, чем мы, — сказал он. — Душу видит. Как и его мать. Анна тоже так умела. — Он помолчал, а потом решительно сказал: — Завтра я поговорю с Волковым. Пора заканчивать эту войну.
Встреча состоялась в маленьком пустом кафе на первом этаже больницы. Пётр Андреевич и Григорий Иванович сидели друг напротив друга за маленьким столиком.
— Я не буду подавать на вас в суд, Пётр Андреевич, — без предисловий начал Григорий Иванович.
Пётр поднял на него удивлённые глаза.
— Почему?
— Потому что это ничего не изменит, — ответил старик. — Это не вернёт нам восемнадцать лет. Это только принесёт новую боль. Особенно Мише. А он, как я понимаю, больше потрясения не выдержит.
— Спасибо, — просто сказал Пётр.
— Не благодарите, — отрезал Григорий Иванович. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для них. Для своих внуков. Я видел, как они смотрят друг на друга. Им нужно время, чтобы стать братьями. И суд, скандалы, тюрьма — всё это им только помешает. — Он отпил остывший кофе. — Но есть одно условие.
— Я слушаю.
— Миша должен сам решить, с кем он хочет быть. И как он хочет жить. Мы не будем на него давить. Ни я, ни вы. Он совершеннолетний. Это будет его выбор. Вы согласны?
Пётр Андреевич почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Отдать право выбора самому Мише — это было самое страшное. А что, если он выберет не его? Что, если он решит уйти к своей новой, настоящей семье? Сможет ли он, Пётр, пережить это? Он посмотрел в суровые глаза старого полковника и увидел в них не только жёсткость, но и справедливость.
— Согласен, — сказал он.
— Вот и хорошо, — кивнул Григорий Иванович. — Тогда у меня к вам есть ещё один разговор. Как врач к врачу. — Он достал из папки, которую принёс с собой, какие-то бумаги. — Это выписки из немецкой клиники. Последние исследования в области кардиохирургии. Я навёл справки. Есть новая методика, экспериментальная. Операция, которая может полностью восстановить сердце Миши. Дать ему шанс на полноценную, долгую жизнь. Без ограничений.
Пётр Андреевич взял документы. Его руки дрожали, когда он начал их читать.
— Новая, революционная методика. Риск огромный. Но и шанс… — Шанс был реальным. — Это стоит целое состояние, — прошептал он, увидев счёт из клиники.
— Деньги не проблема, — сказал Григорий Иванович. — Проблема в другом. Операцию должен делать лучший специалист в этой области, профессор Шнайдер. И он берёт только тех, кого считает перспективными. Нам нужно убедить его. И для этого нам понадобится вся история болезни Миши. И ваши заключения. Как врача, который вёл его все эти годы.
Пётр Андреевич поднял на него глаза. Он понял. Этот старик не просто предлагал ему перемирие. Он предлагал ему сотрудничество. Он предлагал ему снова стать врачом. Снова бороться за жизнь Миши. Но на этот раз — вместе.
— Я подготовлю все документы, — сказал он.
В этот момент в их разговор вмешался Денис, который подошёл к их столику.
— Там Миша хочет вас видеть, — сказал он, обращаясь к Петру. — Обоих.
Сердце Петра Андреевича пропустило удар. Он боялся этого разговора больше всего на свете. Сейчас, в эту самую минуту, решится его судьба.
Палата Миши была залита ярким апрельским солнцем. Он сидел на кровати, прислонившись к подушкам. Он был всё ещё бледен, но во взгляде появилась былая ясность и осмысленность. Рядом с кроватью, на стуле, сидел Денис. Увидев вошедших Петра Андреевича и Григория Ивановича, он поднялся, освобождая им место.
— Присаживайтесь, — тихо сказал Миша, указав на стулья.
Его голос звучал ровно, почти спокойно, и эта спокойная твёрдость пугала Петра Андреевича больше, чем вчерашняя истерика.
Пётр и Григорий Иванович сели. В комнате повисло напряжённое молчание. Все ждали, что скажет Миша.
— Я думал, — начал он, глядя на свои руки, лежащие поверх одеяла. — Всю ночь думал. Пытался всё понять. — Он поднял глаза и посмотрел сначала на деда, потом на Петра. — Я понимаю, что у меня теперь есть другая семья. Настоящая.
Он сделал паузу, и сердце Петра Андреевича болезненно сжалось.
— Я благодарен вам, — он кивнул Григорию Ивановичу и Денису, — за то, что вы меня нашли. Я рад, что у меня есть брат. Я всегда мечтал о брате.
Денис, стоявший у окна, смущённо улыбнулся.
— Но…
Обсуждение закрыто.