Миша слушал, и слёзы высохли на его щеках. Он слушал историю не о предательстве, а о спасении. Историю о человеке, который посвятил всю свою жизнь борьбе за него. Он посмотрел на свои руки — тонкие, с длинными пальцами художника. Руки, которые могли держать кисть, могли создавать на холсте целые миры. И он вдруг осознал, что всем этим он обязан человеку, стоящему перед ним. Человеку, который не был его отцом по крови, но который стал им по сути, по духу, по праву великой любви и самопожертвования.
Когда Пётр Андреевич закончил, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой, не гнетущей, а задумчивой.
— Вы спасли ему жизнь, — тихо сказал Григорий Иванович. Это была не благодарность, а констатация факта.
— Но я отнял у него семью, — так же тихо ответил Пётр Андреевич.
Он посмотрел на Мишу, ожидая его вердикта. Миша молчал, глядя куда-то в пустоту. Он пытался осмыслить, переварить всё, что услышал. Его жизнь, его прошлое, его личность — всё оказалось не тем, чем он считал. Он был не сыном врача и художницы, а внуком этого сурового старика, братом этого дерзкого парня. А человек, которого он считал отцом, был одновременно его спасителем и его похитителем. Этот груз был слишком тяжёл для восемнадцатилетнего юноши.
Не говоря ни слова, Миша встал и, пошатываясь, пошёл к себе в комнату. Он закрыл за собой дверь, и звук щёлкнувшего замка прозвучал для Петра Андреевича как удар молотка по крышке гроба. Он остался один на один с Климовыми в разрушенном им же самим мире, где не было больше ни света, ни надежды.
Комната Миши стала эпицентром бури — невидимой, но оттого не менее разрушительной. За закрытой дверью царила тишина, но все присутствующие в гостиной понимали, какой хаос творится сейчас в душе юноши. Пётр Андреевич стоял, опустив руки, и смотрел на эту дверь как на непреодолимую преграду. Он, который умел вскрывать грудные клетки и чинить сердца, был абсолютно бессилен перед той простой деревянной дверью, за которой его сын, его Миша, переживал самое страшное предательство в своей жизни.
Григорий Иванович тяжело вздохнул и снова опустился в кресло. Суровое лицо старого полковника выражало сложное переплетение чувств: гнев на врача за его ложь, облегчение от того, что внук жив, и глубокую боль за то смятение, которое он сейчас испытывал.
Он посмотрел на Дениса, который стоял у окна, скрестив руки на груди. На его лице застыла маска упрямства и злости, но в глазах плескалась растерянность. Он тоже был потрясён. Всю жизнь он рос единственным внуком, наследником, центром маленькой вселенной своей семьи. И вдруг оказалось, что у него есть брат-близнец, который жил совсем рядом, но в совершенно другом мире.
— Что теперь будет? — спросил Денис, не оборачиваясь. Его голос звучал хрипло.
Вопрос повис в воздухе. «Что будет теперь?» Никто не знал ответа. Пётр Андреевич чувствовал, как его собственная жизнь рассыпается, как карточный домик. Восемнадцать лет он жил одной целью — вырастить, вылечить, поставить на ноги Мишу. И вот, когда цель была достигнута, оказалось, что всё это время он строил свой дом на песке.
— Ему нужно время, — тихо сказал Григорий Иванович. — Ему нужно всё осмыслить.
— Осмыслить что? — взорвался Денис, поворачиваясь от окна. — Что его всю жизнь обманывали? Что у него отняли семью? Что человек, которого он считал отцом, на самом деле просто вор?
Слово «вор» ударило Петра Андреевича наотмашь. Он вздрогнул, как от пощёчины. В каком-то смысле так оно и было. Он украл ребёнка, украл чужую жизнь, пусть и из благих побуждений.
— Денис, прекрати, — остановил его дед. Его голос обрёл прежнюю жёсткость. — Мы договорились выслушать.
— Я выслушал, — не унимался Денис. — И что я услышал? О благородном докторе, который решил поиграть в Бога. Он спас ему жизнь, да. Но какой ценой? Ценой правды. Ценой семьи. — Он подошёл к Петру Андреевичу и посмотрел ему прямо в глаза. — Вы хоть представляете, как мы жили все эти годы? Дед почти не разговаривал после смерти мамы. Бабушка плакала каждую ночь. Наш дом был похож на склеп. Я рос с ощущением, что отнял жизнь у собственной матери. А оказывается, я был не один. Оказывается, у меня был брат, который мог бы разделить со мной это горе. А вы… вы лишили нас этого.
Пётр Андреевич молчал. Он не мог ничего возразить. Каждое слово Дениса было пропитано справедливой болью, и эта боль отзывалась в его собственном сердце.
В этот момент дверь комнаты Миши открылась. Юноша стоял на пороге — бледный, с красными от слёз глазами. Он не смотрел на отца. Его взгляд был прикован к Денису.
— Я… я хочу побыть один, — сказал он едва слышно. — Пожалуйста, уходите. Все.
— Миша, мы не можем тебя здесь оставить, — начал Григорий Иванович, поднимаясь с кресла. — Ты поедешь с нами.
— Куда? — в голосе Миши прозвучала горькая ирония. — В вашу семью? Я вас не знаю. Я никого из вас не знаю. — Он перевёл взгляд на Петра Андреевича, и в нём была такая бездна отчуждения, что у старого врача зашлось сердце. — И вас… я, кажется, тоже не знаю.
— Сынок… — прошептал Пётр Андреевич.
— Не называйте меня так! — снова выкрикнул Миша. — Мой отец… мой отец мёртв, как и моя мать. А я… я, получается, сирота. При живом отце… — он горько усмехнулся, — …и живом деде.
Он сделал шаг назад, в свою комнату.
— Я не хочу никого видеть. Оставьте меня в покое.
Он снова закрыл дверь, и на этот раз звук замка прозвучал окончательно и бесповоротно. Пётр Андреевич опустился на стул, обхватив голову руками. Это был конец. Он потерял его. Потерял безвозвратно. Тот мальчик, который был для него всем миром, только что отрёкся от него. И не было на свете силы, которая могла бы это исправить.
Григорий Иванович и Денис переглянулись. Они тоже были в тупике. Они нашли того, кого искали, но эта находка принесла не радость, а новую, ещё более сложную боль.
— Мы не уйдём, — твёрдо сказал Григорий Иванович, садясь обратно в кресло. — Мы будем ждать. Сколько потребуется.
Денис молча сел на диван. Атмосфера в комнате стала гнетущей. Три мужчины, разделённые стеной горя, обиды и непонимания, застыли в молчаливом ожидании. Каждый из них был погружён в свои мысли, в свою боль.
Пётр Андреевич прокручивал в голове свою жизнь, пытаясь понять, в какой момент он свернул не туда. Григорий Иванович думал о своей умершей жене, о дочери, о двух внуках, чьи судьбы оказались так трагически переплетены. А Денис? Денис думал о брате, который был так близко, за этой дверью, и одновременно так бесконечно далеко. Он чувствовал к нему и ревность, и жалость, и непонятное смутное чувство родства, которое пробивалось сквозь броню гнева.
Время шло, за окном начало темнеть, город зажигал огни. А в этой квартире, в самом сердце большого города, три человека и один запершийся в своей скорлупе юноша переживали самую тёмную ночь в своей жизни. Ночь, после которой ничего уже не могло остаться по-прежнему.
Ночь опустилась на город, но в квартире Волкова никто не спал. Свет горел только в гостиной, где три человека продолжали своё молчаливое бдение. Каждый звук из-за двери комнаты Миши — скрип кровати, шорох — заставлял их вздрагивать. Но дверь оставалась закрытой.
Пётр Андреевич сидел в своём кресле сгорбившись, и казалось, за эти несколько часов он постарел на десять лет. Вся его жизнь, посвящённая спасению сына, теперь казалась ему одной гигантской трагической ошибкой. Он спас тело Миши, но какой ценой? Ценой его души, его веры, его права на правду.
Он смотрел на портрет своей покойной жены на стене. Она улыбалась ему своей кроткой, всепрощающей улыбкой. «Что бы ты сделала на моём месте, Машенька?»
Обсуждение закрыто.