Одиночество имело свой собственный звук. Для Петра Андреевича Волкова, заслуженного врача-акушера на пенсии, это был звук старых напольных часов в его просторной квартире. Их мерный, неторопливый ход отсчитывал секунды, минуты, годы, проведенные в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц медицинских журналов да тихим покашливанием его сына Миши из соседней комнаты.
В свои шестьдесят пять лет Петр Андреевич был человеком привычки. Его мир был выстроен и упорядочен, как полки с книгами в его кабинете. Но за этим фасадом спокойствия и размеренности жила тайна.
Тайна, которой завтра исполнялось ровно восемнадцать лет. Каждый раз, когда он смотрел на Мишу, его сердце сжималось от смеси безграничной любви и глухого застарелого страха. Его мальчик, его смысл жизни, его самое большое счастье, его самое тяжкое преступление.
Миша был талантливым художником, тихим и вдумчивым юношей с глазами цвета грозового неба и душой, хрупкой, как крыло бабочки. Он был светом в окне для Петра Андреевича, единственным родным человеком после смерти жены, случившейся много лет назад. Но этот свет был украден.
Воспоминания той ночи до сих пор преследовали его в кошмарах. Промозглый ноябрьский вечер, за окнами родильного дома бушевала непогода, ветер бился в стекла, словно обезумевшая птица. А в родильном зале умирала девятнадцатилетняя девчонка, Анна Климова.
Обильное кровотечение, которое не удавалось остановить. Он боролся за нее, он и вся его бригада. Но они проиграли.
Она ушла, оставив после себя два крошечных пищащих комочка. Двух мальчиков-близнецов. Петр Андреевич помнил, как он стоял над двумя кувезами.
Один мальчик — крепкий, розовощекий, громко заявляющий о своем праве на жизнь. Второй — крошечный, синюшный, с едва слышным дыханием. Диагноз был неумолим: сложный врожденный порог сердца.
Такие дети редко доживали до года. Он помнил, как вышел в коридор к убитым горем родителям Анны. Отец — суровый мужчина с военной выправкой, и мать — хрупкая женщина, почти потерявшая сознание.
Он посмотрел на их лица, искаженные мукой, и не смог. Не смог обрушить на них еще один удар.
— У вас внук, — сказал он тогда.
И слова эти дались ему с огромным трудом.
— Мальчик здоровый. А второй… Второй, к сожалению, не выжил. Родился слишком слабым.
Ложь родилась в тот момент спонтанно — из сострадания, из желания защитить этих несчастных людей от новой боли. Он сам оформил свидетельство о смерти на второго ребенка, используя все свои связи и полномочия.
Здорового мальчика, Дениса, отдали дедушке и бабушке. А второго, безымянного и почти безнадежного, он забрал себе. Он назвал его Михаилом, в честь своего отца.
И начал свою личную отчаянную войну за его жизнь. Все эти годы он жил в постоянном страхе. Страхе, что сердце Миши не выдержит.
Страхе, что его обман когда-нибудь раскроется. Он стал для мальчика не просто отцом, а ангелом-хранителем. Он нашел лучших кардиохирургов, доставал редкие лекарства, проводил бессонные ночи у его кровати после каждой операции.
Он вытащил его, вымолил у судьбы. И теперь, глядя на своего взрослого, почти здорового сына, он понимал, что ни о чем не жалеет. Но тайна продолжала жить с ним, как тень.
Завтра Мише исполнялось восемнадцать. Совершеннолетие. Начало новой, взрослой жизни.
Петр Андреевич приготовил ему подарок: старинный серебряный медальон, который принадлежал еще его матери. Он хотел передать его сыну как символ их семьи, их рода.
Ирония этой мысли была горькой, как полынь.
— Пап, ты чего застыл? — голос Миши вырвал его из воспоминаний.
Сын стоял в дверях кабинета, держа в руках альбом с эскизами.
— Я закончил набросок к новой картине. Посмотришь?
— Конечно, сынок. — Петр Андреевич заставил себя улыбнуться, пряча тревогу глубоко внутри. — Конечно, посмотрю.
Он подошел к сыну, обнял его за худые плечи и заглянул в его чистые, доверчивые глаза. И страх снова ледяной змеей скользнул в его душу.
Что будет, если однажды Миша узнает правду? Сможет ли он простить отца, чья жизнь была построена на великой любви и великом обмане? Этот вопрос оставался без ответа, и от этого становилось еще страшнее. Завтрашний день приближался как неотвратимый рубеж, за которым его ждала либо тихая радость, либо крушение всего, чем он так дорожил.
Утро восемнадцатого дня рождения Миши было наполнено солнечным светом, который пробивался сквозь высокие окна и рисовал на старом паркете золотистый квадрат.
Петр Андреевич проснулся задолго до рассвета, как всегда в последние годы. Бессонница стала его верной спутницей, призраком прошлого, который садился на край его кровати и вел с ним беззвучные диалоги. Но сегодня к привычной тревоге примешивалось что-то еще — светлое, праздничное, почти забытое чувство.
Его мальчик стал взрослым.
Он тихо вошел на кухню и принялся готовить завтрак. Сырники, которые Миша обожал с детства, свежевыжатый апельсиновый сок, ароматный чай с чабрецом.
Каждый жест был выверен годами, наполнен любовью и заботой. Он вспомнил, как учился готовить, когда Миша был совсем маленьким и слабым после очередной операции. Врачи прописали строгую диету, и он, Петр Андреевич, солидный врач, заведующий отделением, ночами штудировал кулинарные книги, пытаясь из разрешенных продуктов создать что-то вкусное, чтобы порадовать своего больного ребенка.
Эти маленькие победы на кухне были для него не менее важны, чем успехи в операционной. Когда Миша вошел на кухню, сонный, взъерошенный, в своей любимой футболке с репродукцией Ван Гога, Петр Андреевич почувствовал, как горло перехватывает спазм нежности.
— С днем рождения, сынок! — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Спасибо, пап!
Миша обнял его, и Петр Андреевич на мгновение замер, вдыхая родной запах. Запах его ребенка, который уже был выше его на полголовы.
— О, сырники! Ты лучший!
Они сидели за столом, и утренняя тишина была уютной и мирной. Миша с аппетитом уплетал сырники, а Петр Андреевич просто смотрел на него, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту, каждое движение.
— Пап! — вдруг сказал Миша, отпивая сок. — Расскажи о маме. Какая она была?…
Обсуждение закрыто.