— Я хотела стать художником в молодости, — призналась Людмила, изучая каждую деталь фотографий. — Даже поступила в училище. Но потом встретила папу, вышла замуж. Маша унаследовала твой талант. Она красивая. И глаза умные, как у папы.
Мать запоминала черты дочери.
— А характер какой?
— Вспыльчивый. Честная до жестокости. Не прощает обман, — Алексей убрал телефон. — Боится тебя разочаровать.
— Она не может меня разочаровать, — сказала Людмила твердо. — Что бы она ни делала, кем бы ни была, она моя дочь. Моя любовь к ней не зависит от ее поступков.
Алексей понял: это именно то, что Маша должна услышать.
На обратном пути к машине Алексей предложил:
— Напиши ей письмо. Не для встречи. Просто чтобы она знала правду. Твою правду.
Людмила остановилась, обдумывая предложение.
— А если она не захочет читать? — спросила мать с болью в голосе.
— Тогда подождем еще, — пожал плечами Алексей. — Время лечит. Рано или поздно ей станет любопытно.
— Что я должна написать?
— То, что чувствуешь. Без оправданий, без просьб о прощении. Просто правду о том, как ее любишь.
Людмила кивнула.
— Договорились. Письмо через тебя, — согласилась она. — Хочу, чтобы она знала: я ее люблю. Всегда любила. И буду ждать столько, сколько нужно.
Они шли к машине по осенним дорожкам кладбища, и Алексей чувствовал: сегодня что-то важное произошло. Не только встреча с отцом, но и окончательное примирение с матерью. Впереди была Маша. Самая сложная часть воссоединения семьи. Но теперь он знал: они справятся.
Блокнот лежал на коленях, а ручка дрожала в руке, как осенний листок на ветру. Людмила сидела на том самом пне, где когда-то собирала с детьми шишки, и пыталась найти слова для письма дочери. Вокруг шумели сосны, и этот звук успокаивал: здесь они были счастливы когда-то.
«Дочка…» — начала она, потом зачеркнула. «Машенька…» Тоже не то. Скомкала лист, бросила на землю. Второй лист. Третий. Земля вокруг усыпалась белыми комочками неудачных попыток. Тишина леса помогала думать. Здесь не было спешки, чужих глаз, телефонных звонков. Только она и воспоминания о том времени, когда Маша спала в коляске под этими соснами.
«Моя девочка», — написала наконец Людмила, и эти слова показались правильными. Письмо лилось само: про любовь, которая не умерла за двадцать лет, про боль разлуки, про то, как она представляла взрослую дочь. Среди знакомых деревьев слова находились легче.
«Алеша рассказывал тебе, как папа учил его различать следы?» — писала она. — «Ты была еще совсем маленькой, но я верила: когда-нибудь мы все вместе вернемся сюда».
Ветер шелестел страницами, как будто подсказывал, что писать дальше.
Конверт лежал на столе три дня, прежде чем Алексей решился его открыть. Людмила передала письмо со словами: «Прочитай сначала сам. Если считаешь нужным — передай ей».
Он читал дома, в кресле у окна, и слезы сами текли по щекам. Письмо было полно такой боли и любви одновременно, что сердце сжималось от каждого слова. Людмила писала про отца: какой он был добрый, терпеливый, мечтающий. Про то, как представляла себе взрослую дочь: красивую, талантливую, счастливую.
«Ты стала именно такой, как я мечтала», — читал Алексей сквозь слезы. — «Видела твои работы в интернете. Ты талантливая, как я хотела быть в молодости».
Письмо заканчивалось простыми словами: «Не прошу простить. Не прошу встретиться. Просто знай: ты любима. Всегда была любима».
Алексей сложил письмо обратно в конверт. Понимал: его нужно передать. Маша имеет право знать, что ее любят.
Рекламное агентство кипело творческой энергией: дизайнеры склонялись над макетами, менеджеры говорили по телефонам, арт-директора спорили о концепциях. Маша сидела в своем отсеке, работая над кампанией детского питания.
— Алеш? — Она подняла голову, увидев брата. — Что-то случилось с мамой?
Слово «мама» прозвучало естественно, без натуги. Алексей заметил это изменение.
— Все в порядке, — успокоил он, присаживаясь на край стола. — Она написала тебе письмо.
Маша отложила карандаш, внимательно посмотрела на конверт в руках брата.
— Что там? — спросила она тихо.
— Не знаю. Не читал, — соврал Алексей. — Предупреждаю: может быть тяжелое.
Маша взяла конверт, повертела в руках, убрала в сумочку.
— Прочитаю дома, — решила она. — Одна. Мне нужна тишина для таких вещей.
— Она не просит ответа, — добавил Алексей. — Просто хотела, чтобы ты знала.
Маша кивнула, уже мысленно готовясь к чтению.
Вечером в своей квартире Маша долго держала конверт в руках, не решаясь открыть. Потом быстро распечатала, как срывают пластырь — сразу, чтобы не было больно. Читала медленно, по несколько раз перечитывая каждый абзац. Плакала и не замечала слез. В письме была такая материнская нежность, что сердце разрывалось от боли и тоски.
«Алеша рассказывал тебе про наши прогулки в лесу?» — прочитала она и поняла, что не помнит. Была слишком мала. Но, странно, чувствовала тягу к этому месту, будто что-то внутри знало дорогу домой.
Ночью, не думая о последствиях, Маша села в машину и поехала в тот лесопарк. Навигатор почему-то не понадобился: руки сами поворачивали руль в нужную сторону. Шла по тропинкам в темноте, ища ощущения дома. Нашла поляну, села под высокой сосной и просидела до рассвета, слушая ночные звуки леса и собственное сердце. На рассвете поняла: мать страдала не меньше их. Может, даже больше. И лес дал ей покой для принятия решения.
Денис варил кофе на кухне, когда Маша рассказала ему о письме. Он слушал молча, изредка помешивая ложечкой в турке.
— И что ты чувствуешь? — спросил он, когда она закончила.
— Растерянность, — честно призналась Маша. — Жалость. Любопытство. Страх.
— Страх чего?
Обсуждение закрыто.