— Наверное.
Внезапно Маша вскочила из-за стола, смахнув документы на пол.
— И что с того?! — взорвалась она. — Какая разница, какие у нее были причины?
Алексей попытался поднять бумаги, но сестра остановила его жестом.
— Мне был один год, Алеша. Один! Ей — двадцать пять. Кто больше пострадал?
— Маша, пойми…
— Нет, ты пойми! — Она прошлась по кабинету, как тигрица в клетке. — Травма ребенка не зависит от мотивов взрослых. Мне все равно, спасала она нас или избавлялась.
— Но у нее не было выбора.
— Выбор был всегда, — отрезала Маша. — Она выбрала легкий путь — избавиться от нас. А потом двадцать лет жила спокойно.
— Но она искала…
— Недостаточно активно! — Маша села обратно за стол, скрестив руки на груди. — Я не хочу ее видеть. И не хочу, чтобы ты рассказывал ей про меня.
Голос сестры звучал холодно, как лед. Алексей понял: пока что он проиграл эту битву.
Вечером Алексей сидел дома с папкой документов, разбросанных по столу. Каждая бумага рассказывала свою часть истории, но сложить их в единую картину было невозможно. Формально мать их спасла. Детдом был лучше, чем торговцы людьми. Но эмоционально двадцать лет травмы, боли, ощущения брошенности никуда не делись. Разум говорил одно, сердце — другое. А где-то между ними билась правда, которую он никак не мог ухватить.
Алексей встал, подошел к окну. Город внизу жил своей жизнью, люди спешили домой, к семьям, к тем, кто их ждет. У него тоже была семья. Была и есть. Но как собрать ее воедино? Он принял решение: завтра пойдет в банк и скажет матери правду. Скажет, что знает все: про болезнь отца, про долги, про коллекторов. Покажет документы. И посмотрит ей в глаза, когда она поймет, что ее нашли. Что именно он скажет, пока не знал. Но молчать больше было невозможно.
На улице зажглись фонари, и Алексей увидел свое отражение в стекле. Мужчина, который всю жизнь искал маму. И, наконец, нашел не только ее, но и правду. Вопрос в том, что делать с этой правдой дальше. То, что сейчас произойдет в банке, перевернет все с ног на голову. Мать и сын встретятся лицом к лицу.
Цифры на электронных часах светились в темноте: 3 часа 27 минут. Алексей лежал с открытыми глазами, перебирая в руках папку с досье. Листы шелестели в ночной тишине, как осенние листья под ногами. Он снова и снова перечитывал документы, вглядывался в старые фотографии, пытаясь сложить пазл прошлого.
Вдруг всплыло смутное воспоминание: последний день дома. Мама плакала, собирала их вещи в маленький чемоданчик, шептала сквозь слезы: «Мамочка вас любит. Очень-очень любит». Тогда трехлетний Алеша не понимал происходящего. Думал, они едут к бабушке в гости, как обещала мама на прошлой неделе. Маша спала в коляске, не подозревая, что ее жизнь вот-вот изменится навсегда. Теперь он понимал: мать прощалась с ними. Знала, что больше не увидит. И эта мысль болью пронзала сердце.
Алексей встал с кровати, подошел к окну. За стеклом медленно светало, город просыпался. Где-то там, в нескольких километрах, не спала еще одна женщина, которая тоже помнила тот день. Сегодня он даст ей право объясниться. Право сказать правду после двадцати лет молчания.
Телефон зазвонил в половине седьмого утра. Алексей схватил трубку, думая, что это будильник, но на дисплее светилось имя сестры.
— Маша? — удивился он. — Что так рано?
— Я всю ночь думала про то, что ты рассказал. — Голос сестры срывался, как натянутая струна. — Не могла заснуть.
Алексей сел на край кровати, прижимая телефон к уху. За окном слышались утренние звуки города: шум машин, голоса прохожих.
— Я помню только чувство брошенности, — продолжала Маша тихо. — Холод, чужие руки, казенный запах детдома. Но если правда про коллекторов…
— Алеш, а вдруг мы неправы? Ты хочешь ее увидеть? — осторожно спросил Алексей, боясь спугнуть едва проклюнувшуюся надежду.
— Нет, — быстро ответила Маша. — Пока нет. Я не готова.
— Но если встретишься с ней?
Долгая пауза. Где-то вдалеке прогудел троллейбус.
— Передай, что я не злюсь, — наконец сказала сестра. — Просто не готова. Может, потом, когда переварю все это.
Алексей почувствовал, как внутри что-то оттаяло. Маша делала первый шаг к примирению, пусть пока только в мыслях.
На столе лежали два конверта как две судьбы, два пути, два варианта будущего. В первом – детские фотографии за все годы жизни в детдоме: выпускные, дни рождения, первые успехи, маленькие радости среди большой боли. Во втором – документы о долгах и угрозах 2004 года. Доказательства того, что мать была жертвой, а не палачом.
Алексей пытался репетировать речь перед зеркалом, но понимал: слова не спланируешь. В таких разговорах важна не логика, а чувство. Он надел лучший костюм — темно-синий, строгий, как для самой важной деловой встречи в жизни. Взял дневник с письмами к матери — может, покажет, если разговор пойдет в нужном русле. Портфель застегнулся с металлическим щелчком. Алексей посмотрел на часы: половина девятого. Время ехать.
В лифте зеркала отражали человека, который двадцать лет готовился к этому дню, сам того не зная. Сегодня все решится: либо семья найдет друг друга, либо потеряется навсегда.
Машина завелась с первого раза, будто понимая важность момента. Банк еще не открылся, но Людмила уже шла по тротуару к служебному входу. Алексей сидел в машине через дорогу и видел, как она движется: медленно, устало, плечи опущены, взгляд направлен в землю. Двадцать лет одиночества оставили на ней след. Она постарела больше, чем требовал возраст, словно несла невидимый груз, который тяжелел с каждым днем…
Обсуждение закрыто.