Людмила кивнула, продолжила писать. Где-то в соседнем кабинете хлопнула дверь, прошли шаги, затихли. Алексей смотрел на знакомые черты лица и понимал: она либо действительно не помнит, либо научилась прятать чувства так глубоко, что даже самой себе не признается в них.
— Документы при себе? — спросила она, и Алексей протянул паспорт, гадая, узнает ли она фамилию.
Но Людмила переписала данные механически, как робот, запрограммированный на вежливость. Он оформил небольшой вклад, но уже знал: это только начало.
— До свидания, — сказал Алексей у двери.
— До свидания, — отозвалась она, уже разбирая следующую стопку бумаг.
Но когда дверь закрылась, Алексей услышал, как упала ручка. И этот крошечный звук говорил больше, чем все слова на свете.
Окно квартиры напротив выглядело как экран телевизора. Алексей снял это жилье на месяц и теперь изучал распорядок дня женщины, которая когда-то пела ему колыбельные. Людмила вставала в семь утра. Кофе, душ, деловой костюм. Никто не приходил в гости, она никого не навещала. Но пятницы были особенными. В этот день она покупала букет белых хризантем и шла на кладбище.
Алексей следовал за ней и читал имя на надгробии — Морозов Сергей Иванович. Любящий муж и отец. Отец умер в 2004 году, когда их сдали в детдом. Алексей понял: чтобы разгадать загадку того давнего дня, нужно узнать больше об их семейной истории. О том, что случилось двадцать лет назад, когда мир их детства рухнул, как карточный домик от неосторожного движения.
Блокнот лежал на столе, исписанный заметками. Алексей изучал привычки матери: когда приходит в банк, с кем говорит, когда делает перерыв. Людмила носила обручальное кольцо на правой руке, на столе — никаких личных фотографий, только один фикус. При слове «дети» ее голос становился тише. При слове «семья» она отворачивалась к компьютеру.
Алексей составил план: регулярные визиты под разными предлогами. Корпоративные карты, справки, переводы — любая причина, чтобы сидеть напротив и изучать реакции. Он уже готовил детские фотографии, придумывал истории про детский дом, про брошенных детей. Хотел заставить ее вспомнить через случайные совпадения. Цель была простой — сломать защитную стену, которую она выстроила вокруг сердца.
Телефон зазвонил. Маша.
— Алеш, две недели не отвечаешь на звонки. Что происходит? — Голос сестры звучал обеспокоенно.
— Работаю над сложным проектом, — соврал Алексей. — Самым сложным в жизни.
Звук принтера напоминал пулеметные очереди: короткие, резкие, безжалостные. Алексей сидел в том же кабинете, в том же кресле напротив матери, но на этот раз пришел с планом. Людмила печатала договор для корпоративной карты, изредка поглядывая на экран компьютера.
— Оформляете карту для IT-компании? — уточнила она, не отрывая глаз от клавиатуры. — Какая сфера деятельности?
— Разработка мобильных приложений, — ответил Алексей, поправляя галстук. — Плюс благотворительная деятельность. Мы помогаем детским домам.
Людмила замерла на секунду, потом продолжила печатать. Алексей заметил: ритм нажатий стал чуть медленнее, будто она обдумывала каждое слово.
— Это похвально, — сказала она нейтрально. — Социально ответственный бизнес важен.
— Я сам вырос в детском доме, — произнес Алексей, наблюдая за ее лицом. — Знаю, как тяжело детям без семьи.
При слове «детдом» мать опустила взгляд в документы. Больше не смотрела на него прямо, говорила только с бумагами. Алексей достал из портфеля яркую брошюру своей компании.
— Можете оставить наши контакты, — предложил он. — Если банк захочет присоединиться к благотворительности.
— Конечно, — отозвалась Людмила и механически убрала брошюру в папку, даже не взглянув на нее. Жест был автоматическим, как у человека, который давно научился не думать о том, что делает.
Принтер замолчал, оставив после себя только тиканье настенных часов. Фотография лежала на столе между ними как мостик между прошлым и настоящим. Людмила взяла ее в руки, изучая детали интерьера: высокие потолки, большие окна, паркет в елочку.
— Хорошая планировка, — сказала она ровным голосом, но Алексей заметил, что пальцы слегка дрожат. — Сколько комнат планируете?
— Четыре, — ответил он, пристально наблюдая за ее реакцией. — Хочу большую квартиру для будущей семьи. Детей много планирую.
На фотографии был запечатлен холл детского дома после ремонта, но выглядел он действительно как элитная квартира. Людмила продолжала рассматривать снимок, и ее лицо оставалось каменным, будто высеченным из мрамора.
— А сколько детей стоит планировать? — спросил Алексей, делая вид, что это обычный светский разговор. — Вы как считаете?
— Личное решение каждого, — ответила мать формально, но правая рука предательски дрожала, когда она возвращала фотографию.
Алексей убрал снимок в папку, словно убирая улику. За окном проехала машина, и ее фары осветили кабинет на секунду, потом снова стало темно.
Табель учета рабочего времени лежал перед Алексеем как карта сокровищ. Он подкупил бухгалтера банка, чтобы посмотреть на график отпусков Людмилы за последние годы. И нашел то, что искал. Каждый год 15 марта — больничный лист. Всегда на один день, всегда без объяснений. Алексей проверил календарь 2004 года. 15 марта — именно в этот день их привезли в детский дом.
Он сидел в машине напротив ее дома с самого утра. Окна светились, но мать так и не вышла. Ни в магазин, ни на прогулку — никуда. День за окном проходил медленно, как старый фильм, прокручиваемый в замедленном темпе. К вечеру Алексей увидел силуэт в окне. Людмила сидела в кресле и смотрела в никуда: ни на телевизор, ни в книгу, просто в пустоту. Так просидела до самой ночи, пока свет не погас.
— Она помнит, — прошептал Алексей в темноту машины. — Помнит, страдает, но скрывает это даже от себя.
Фонари вдоль улицы зажигались один за другим, как свечи на могиле дня, который никто не хотел хоронить. Детские фотографии лежали на столе веером, и Людмила взяла их дрожащими руками. На снимках — мальчик лет восьми и девочка лет шести, стоящие на лесной поляне среди высоких сосен. Солнце пробивалось сквозь ветки, создавая игру света и теней на их лицах.
— Алеша и Маша, — сказал Алексей, следя за выражением материнского лица. — Мои племянники. Хочу открыть для них вклад.
Людмила долго изучала фотографии, поворачивая их под настольной лампой. Алексей видел: у нее мелко дрожат веки, как у человека, который пытается вспомнить забытый сон.
— Это их любимое место было, — продолжал он мягко. — Сосновый лес под столицей. Туда их возили родители.
— Красивые дети, — сказала мать тихо, и в голосе впервые за все встречи послышались живые нотки. — Где сейчас их родители?
— Потерялись, — ответил Алексей, и каждое слово давалось ему с трудом. — Давно. Дети выросли и ищут их.
Людмила положила фотографии на стол, но руки держала рядом, словно не могла заставить себя отодвинуться. Где-то в соседнем кабинете зазвонил телефон, но звук показался далеким, как эхо из другого мира. Буклет благотворительного фонда лежал между ними, и на обложке красовалась фотография того самого детского дома №47 после ремонта. Алексей пододвинул его ближе к матери.
— Хочу сделать перевод этому учреждению, — сказал он. — Детский дом №47. Может, слышали о таком?
— Мы не работаем с подобными учреждениями, — ответила Людмила сухо, но руки крепко сжала в замок.
Алексей откинулся в кресле, делая вид, что размышляет.
— У меня есть друг, который там вырос, — начал он задумчиво. — Рассказывал интересные истории. Там была воспитательница Галина Ивановна, добрая женщина, читала детям сказки. А в коридоре висел стенд с фотографиями выпускников.
Людмила слушала, не прерывая, но костяшки пальцев побелели от напряжения. Алексей продолжал описывать детдом в мельчайших подробностях: спальню на втором этаже, столовую с длинными столами, игровую комнату с пианино в углу.
— Странно, что вы так подробно знаете планировку, — заметила мать, и в голосе прозвучала едва заметная дрожь.
— Друг рассказывал, — пожал плечами Алексей. — У него хорошая память на детали…
Обсуждение закрыто.