Я принял твердое решение оставить их уютный домик из старых вещей на шкафу в абсолютной неприкосновенности. Я решил сохранить все в точности в таком же первозданном виде, в каком оно и было до их внезапного ухода в лес.
В тот день, впервые за три долгих, мрачных года одиночества, я своими собственными руками широко распахнул створки всех окон в этой спальне. Я стоял и смотрел, как легкий весенний ветер врывается внутрь, щедро впуская в застоявшееся помещение свежий, напоенный ароматами леса воздух.
Темная и мрачная когда-то комната мгновенно наполнилась ярким, ослепительным солнечным светом до самых дальних углов. Она сразу же стала выглядеть совершенно иначе, словно наконец-то очнулась от долгого сна и по-настоящему, глубоко задышала полной грудью, оживая на моих глазах.
С неизбежным наступлением холодной, суровой зимы я очень тщательно, с любовью вычистил их старый импровизированный домик от пыли. Я специально, помня слова Кирилла, оставил небольшую, но достаточную щель в оконной раме, чтобы эти маленькие создания могли беспрепятственно попасть внутрь дома с улицы.
В самые холодные, вьюжные и морозные месяцы этой долгой зимы я регулярно, как по расписанию, оставлял для них вкусные лакомства. Я горстями сыпал отборные орехи и семечки на внешнем, покрытом инеем подоконнике, надеясь, что они бродят где-то поблизости.
Я с надеждой в сердце проверял это заветное место каждое морозное утро, выходя на крыльцо с чашкой горячего чая. Но мои орехи всегда оставались совершенно нетронутыми, лишь постепенно и печально покрываясь толстым слоем белого, пушистого снега.
В какой-то момент, в середине февраля, мое щедрое угощение все-таки внезапно исчезло с заснеженного подоконника. Я с замиранием сердца и бешено колотящимся пульсом бросился на второй этаж в заветную комнату, но она, к моему огромному разочарованию, по-прежнему была абсолютно пуста и безжизненна.
Мой разум быстро остудил эмоции, подсказав, что скорее всего до этого легкодоступного подоконника просто добрались обычные, вечно голодные уличные птицы. Зоолог Кирилл еще осенью честно предупреждал меня, что мать-летяга обычно возвращается к своему старому гнезду в самом конце марта или, в крайнем случае, в самом начале апреля.
Всю эту долгую зиму я жил исключительно одним лишь светлым ожиданием именно этого весеннего, теплого периода. Каждое божье утро, едва открыв глаза, я первым делом с надеждой подходил к закрытой двери комнаты Анны.
Я затаив дыхание заглядывал в пустой домик из старых вещей и с замиранием сердца проверял приоткрытое пластиковое окно. Но незаметно прошел весь дождливый март, за ним так же стремительно и незаметно пролетел и солнечный апрель, а долгожданного пушистого чуда в моем доме так и не произошло.
В самом начале теплого мая я с невероятно тяжелым, сжимающимся от боли сердцем наконец убрал старые, засохшие орехи с внешнего подоконника. Я тяжело вздохнул, признавая свое поражение перед законами природы, и плотно, до щелчка механизма закрыл створку окна, отсекая холодный ветер.
Но затем, не успев сделать и шага прочь, я резко развернулся на месте, словно кто-то окликнул меня по имени. Я быстро пошел обратно в комнату, взял эти же самые старые орехи в кулак и снова, с упрямой надеждой, положил их на прежнее место у стекла.
Я просто физически, на каком-то подсознательном уровне не мог заставить себя окончательно сдаться и навсегда убрать их любимое угощение. Совершенно не выдержав этой мучительной, разъедающей душу неизвестности, я взял телефон, позвонил Кириллу и задал ему очень прямой, жесткий вопрос о том, что вообще происходит.
Он ответил мне в трубку так же прямо, профессионально и без лишних прикрас, стараясь не давать ложных надежд. Он объяснил, что иногда даже самые преданные месту дикие животные в силу разных причин выбирают для своего нового потомства совершенно другое, более безопасное место в лесу…
