Мать-летяга в этот момент привычно сидела на самом краю высокого шкафа, зорко осматривая свои владения. Один пушистый детеныш уютно устроился прямо рядом с ней, смешно свесив хвост, а второй малыш был невероятно увлеченно занят своими важными делами на полу.
Он с серьезным видом исследовал землю в горшке небольшого комнатного растения в дальнем углу комнаты, смешно перебирая лапками. Самое поразительное в этой сцене было то, что никто из них троих даже не соизволил повернуть голову в мою сторону, когда я вошел.
Я постоял так, наслаждаясь этим удивительным моментом абсолютного доверия дикой природы ко мне, всего одно короткое мгновение. Затем я так же спокойно и беззвучно развернулся на пятках и медленно вышел обратно в слабо освещенный коридор.
Уже неспешно направляясь к своей кухне за вечерним чаем, я вдруг с кристальной ясностью осознал одну очень важную, фундаментальную вещь. Я понял, что только что совершенно свободно зашел в эту самую комнату без какого-либо веского повода, без определенной цели и без всякой видимой причины.
Раньше, в те мрачные годы одиночества, когда закрытая дверь в спальню покойной Анны была для меня непреодолимым, тяжелым психологическим барьером, все было иначе. В те времена я бы никогда, ни за какие деньги мира не решился на такой простой, но невероятно сложный эмоциональный шаг.
Однажды солнечным весенним утром я проснулся в отличном настроении, привычно и неторопливо заварил себе кружку свежего листового чая и прошел по длинному коридору. Поравнявшись со знакомой комнатой, я краем глаза заметил, что деревянная дверь в комнату моих пушистых соседей-летяг оказалась слегка приоткрыта.
Я с легким любопытством заглянул внутрь помещения, ожидая увидеть привычную утреннюю возню возле кормушки. Все старые вещи Анны и предметы мебели были на своих обычных местах, но в воздухе почему-то царила невероятно непривычная, звенящая пустота.
Почувствовав неладное, я резким движением распахнул скрипучую дверь значительно шире, чтобы впустить больше света. Я быстро обошел всю просторную спальню по периметру и очень внимательно, с нарастающей тревогой осмотрел абсолютно каждый темный угол.
Этих забавных животных нигде не было видно, они словно растворились в воздухе, бесследно исчезнув из моего дома. Я медленно подошел к огромной двуспальной кровати моей покойной жены и, глубоко вздохнув, впервые за три долгих, мучительных года опустился на край старого матраса.
Я просто неподвижно сидел там, в абсолютной тишине, закрыв глаза и жадно вдыхая едва уловимый, но такой знакомый и родной запах ее духов. Открыв глаза, я с легкой, светлой грустью смотрел на опустевшее гнездо из старых свитеров, которое еще вчера было полно суетливой жизни.
На деревянной прикроватной тумбочке прямо рядом со мной стояла любимая фотография Анны в красивой серебряной рамке. На этом старом снимке она смотрела прямо на меня с той же самой потрясающе мягкой, всепрощающей и успокаивающей улыбкой, которая всегда так надежно согревала меня при ее жизни.
В этот удивительный момент мне почему-то казалось, будто она на самом деле никуда и не уходила от меня навсегда. Было такое чувство, словно она просто очень терпеливо, с ангельской выдержкой ждала все эти годы, когда я наконец-то найду в себе внутренние силы открыть эту тяжелую дверь.
Яркие, по-весеннему теплые солнечные лучи пробивались сквозь окно и падали прямо на старое выцветшее покрывало. Они красиво, словно в кино, освещали миллионы танцующих пылинок в неподвижном воздухе этой застывшей во времени комнаты.
В спальне было невероятно, почти оглушительно тихо и как-то по-особенному, глубоко и исцеляюще умиротворенно. Просидев в таком медитативном состоянии довольно долго, потеряв счет минутам, я наконец решительно взял свой мобильный телефон и набрал знакомый номер зоолога Кирилла.
Он, как всегда пунктуальный, вскоре приехал на своем служебном автомобиле и сразу же поднялся на второй этаж. Кирилл очень внимательно, с профессиональным прищуром осмотрел опустевшую комнату, проверил окно и затем совершенно спокойно, без лишних эмоций все мне подробно объяснил.
По его словам, пушистые малыши уже достаточно подросли, набрались сил, и пришло абсолютно естественное, заложенное природой время им покинуть свое безопасное временное убежище. Он заверил меня, что это был абсолютно нормальный, правильный биологический процесс взросления, и именно так все и должно было произойти с ними в дикой природе.
Видимо, этот проницательный парень все-таки заметил невольную, глубокую грусть на моем постаревшем лице, когда я смотрел на пустое гнездо. Потому что после очень короткой, тактичной паузы он поспешил подбодрить меня и добавить одну крайне важную и обнадеживающую деталь об этих удивительных созданиях.
Он серьезным тоном сказал, что этим редким летягам генетически свойственно очень хорошо запоминать те конкретные места, где они когда-то чувствовали себя в полной, абсолютной безопасности. И он добавил, что если этой храброй матери здесь, в моем доме, действительно понравилось, она вполне может добровольно вернуться сюда ровно через год, чтобы принести свое новое потомство.
Я очень внимательно, боясь упустить хоть слово, выслушал его обнадеживающие слова и задал ему в ответ лишь один, самый волнующий меня в тот момент вопрос. Я посмотрел ему прямо в глаза и спросил: «Скажи мне честно, как специалист, она точно вернется ко мне или нет?».
Кирилл ответил мне предельно честно, с абсолютно непоколебимой, профессиональной уверенностью в своем твердом голосе. Он улыбнулся и сказал всего два слова: «Она обязательно вернется».
Услышав это, я совершенно искренне, впервые за очень долгое время, громко рассмеялся от нахлынувшего на меня облегчения. Я с огромной благодарностью проводил этого замечательного парня до самой входной двери, пожал ему руку и сразу же, почти бегом, вернулся наверх в комнату Анны…
