— Он шагнул к ней, нависая сверху. — Что тебе нужно? Деньги? Сколько ты хочешь?
Женщина подняла руку, и этот жест был настолько властным, настолько неожиданным для ее жалкого облика, что Андрей невольно отступил назад.
— Деньги твои мне без надобности. Я свое на помин души уже взяла. А тебе вот что скажу: ищи. Если сердце твое окончательно в камень не превратилось — ищи. Начни с дома ветеранов на окраине города. Спроси там Надежду Ивановну. Она помнит. Она все прекрасно помнит.
— Какая Надежда? Какой дом ветеранов? О чем ты вообще говоришь?
Но старуха уже поднялась, плотнее кутаясь в свой старый платок. Движения ее оказались на удивление быстрыми для столь преклонного возраста.
— Ищи, Андрей Петрович. Пока не поздно. Тридцать лет — срок немалый. Но кровь — она свое знает. Кровь не обманешь.
Она побрела прочь, растворяясь в серой пелене дождя. Андрей дернулся было следом, но Иван уже оказался рядом, деликатно, но твердо удерживая его за локоть.
— Андрей Петрович, вы промокли до нитки. Едемте домой. Доктор предупреждал, вам нельзя переохлаждаться.
Андрей позволил усадить себя в салон. Он смотрел в окно, пытаясь разглядеть фигуру старухи, но та исчезла, словно растворилась в воздухе. Словно все это ему привиделось. Но слова остались. Они звенели в голове набатом: «А дочке своей что скажешь?»
Всю дорогу до особняка Андрей хранил молчание. Иван, привыкший к замкнутости хозяина, не задавал лишних вопросов. Черный внедорожник плавно скользил по мокрым проспектам, мимо серых высоток, мимо ярких витрин торговых центров, мимо жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.
Дом встретил его гулкой тишиной. Огромный особняк, который они с Еленой возводили пятнадцать лет назад, теперь казался холодным склепом. Высокие потолки, мраморные полы, антикварная мебель — все это создавалось для нее. Она мечтала о родовом гнезде, и он построил его. А теперь…
Андрей прошел в кабинет и налил себе виски. Руки предательски дрожали, стекло звякнуло о графин.
Дочь. Неужели у него есть дочь?
Это невозможно. Он никогда не изменял Елене. Ни разу за двадцать восемь лет их брака. Даже в длительных командировках, даже когда молодые сотрудницы откровенно предлагали себя. Он был верен. Он искренне любил свою жену.
Но память услужливо подбросила воспоминания, которые он старательно топил в подсознании все эти годы. Лето девяносто шестого года. Ему двадцать три. Он молодой экономист, только получивший диплом, работающий в своей первой серьезной фирме. Елена тогда уехала к родителям на все лето — у ее матери обнаружили проблемы с сердцем, нужен был уход. А он остался один в крошечной съемной квартире.
И была девушка. Соседка по лестничной площадке. Светловолосая, тихая, с печальными серыми глазами. Как же ее звали? Точно, Оксана. Он вспомнил это имя, хотя старался забыть все остальное. Одна ночь. Всего одна ночь, о которой он поклялся себе забыть навсегда. И забыл. Похоронил это воспоминание так глубоко, что оно почти перестало существовать.
Но что, если? Андрей залпом опрокинул стакан. Налил еще. Дрожь в руках не унималась. «Тридцать лет скоро», — сказала старуха. Лето девяносто шестого. Тридцать лет назад. Если у той девушки родился ребенок… Если она забеременела тогда, после той единственной ночи… Ребенку сейчас было бы двадцать девять. Почти тридцать.
Все сходилось. Страшно, невозможно, но сходилось идеально.
— Нет. Это безумие, — прошептал он в пустоту кабинета. — Откуда нищенка с кладбища может знать о том, что случилось тридцать лет назад?
Это чей-то розыгрыш. Чья-то жестокая шутка. Или попытка шантажа. Завтра, наверное, позвонят, потребуют денег за молчание. Но в глубине души Андрей знал: это не розыгрыш. Глаза старухи, эти странные, прозрачные глаза, не лгали. Она знала что-то важное. Что-то, что перевернет всю его жизнь.
— Дом ветеранов на окраине, — пробормотал он, вспоминая. — Надежда Ивановна.
Он открыл ноутбук. Пальцы быстро забегали по клавишам. В городе было три подобных учреждения. Один в центре, частный, для состоятельных. Второй — государственный, на левом берегу. Третий — маленький, тоже частный, но скромный, на западной окраине. Завтра. Завтра он проверит их все.
А пока… пока он будет сидеть здесь, в пустом доме, и пытаться вспомнить лицо девушки из далекого лета. Девушки, которая, возможно, носила под сердцем его ребенка.
За окном бушевала гроза. Молнии разрезали небо, гром сотрясал стены особняка. Андрей Мельник, миллионер, вдовец, человек, у которого, казалось, есть все, сидел в темноте и впервые за много лет чувствовал себя абсолютно потерянным.
Утро выдалось серым и промозглым, под стать его настроению. Андрей почти не спал, всю ночь ворочался, то проваливаясь в тяжелую дрему, то вскакивая от обрывков кошмаров. Ему снилась Елена — молодая, красивая, с распущенными волосами. Она стояла на берегу какой-то реки и смотрела на него с укором. «Ты знал, — говорила она беззвучно, одними губами. — Ты всегда это знал».
К восьми утра он уже сидел в машине. Иван удивленно поднял брови: обычно после таких потрясений хозяин брал несколько дней, чтобы прийти в себя. Но спрашивать ничего не стал, только уточнил маршрут.
— Пансионат «Забота», — сказал Андрей. — На западной окраине. Знаешь, где это?
— Найдем, Андрей Петрович.
Дорога заняла почти час. Город просыпался, улицы заполнялись потоками машин, люди спешили по своим делам. Андрей смотрел в тонированное окно и думал о том, как странно устроена жизнь. Вчера он хоронил жену, а сегодня едет искать дочь, о существовании которой даже не подозревал. Или все-таки подозревал? Где-то в самой глубине души, в том темном углу сознания, куда мы прячем все, о чем боимся думать.
«Забота» оказалась двухэтажным зданием советской постройки, окруженным запущенным садом. Облупившаяся штукатурка, покосившееся крыльцо, ржавая ограда — все говорило о хроническом безденежье. Андрей поморщился. Он жертвовал огромные суммы на благотворительность, но никогда не интересовался, куда они в итоге уходят. Может, стоило бы контролировать?
В холле пахло хлоркой и дешевой столовской едой. За стойкой сидела пожилая женщина в белом халате, листавшая какой-то журнал. Она подняла голову на звук шагов и удивленно моргнула: посетители в костюмах от кутюр здесь явно были редкостью.
— Вы к кому? — спросила она настороженно.
— К Надежде Ивановне, — твердо сказал Андрей. — Мне сказали, она проживает здесь.
Дежурная нахмурилась, отложила журнал.
— А вы ей кем приходитесь?
— Знакомый. Давний знакомый семьи. — Это была ложь, но Андрей произнес ее так уверенно, что женщина кивнула.
— Комната двенадцать, второй этаж. Только она… — Женщина замялась. — Она не очень хорошо себя чувствует в последнее время. Врач говорит, недолго ей осталось. Так что вы… поаккуратнее с ней.
Андрей поднялся по скрипучей лестнице. Коридор второго этажа был длинным и полутемным, с рядами одинаковых дверей. Пахло лекарствами и старостью. Из-за некоторых дверей доносились голоса телевизоров, из-за других — тишина, которая казалась еще более пугающей.
Комната номер двенадцать. Андрей остановился перед дверью, собираясь с духом. Что он скажет этой женщине? Что он вообще надеется узнать? Может, это все действительно бред старой нищенки, и никакой дочери не существует?
Он коротко постучал.
— Войдите, — раздался слабый, дребезжащий голос.
Комната была маленькой, но чистой. Узкая кровать у окна, тумбочка с лекарствами, пара стульев, старый телевизор на шаткой подставке. На стене — несколько фотографий в дешевых рамках, выцветших от времени.
На кровати, подпертая подушками, сидела старушка. Совсем древняя — Андрей дал бы ей лет восемьдесят пять, не меньше. Седые волосы, собранные в жидкий пучок, морщинистое лицо, руки, похожие на сухие ветки. Но глаза… глаза были живыми, острыми и пугающе внимательными.
— Здравствуйте, — сказал Андрей, плотно закрывая за собой дверь. — Вы Надежда Ивановна?
Обсуждение закрыто.