Ключ в замке повернулся с натужным скрипом. Я так устала, что даже этот звук показался оглушительным. Три часа ночи.
Сначала смена в офисе, потом четыре часа за кассой в круглосуточном супермаркете, а потом еще два часа дома за ноутбуком — перевод дурацкой технической инструкции. Ноги гудели так, словно я прошла пешком до Днепра и обратно. Все, чего мне хотелось, — это рухнуть на кровать и отключиться.
Квартира, доставшаяся мне от бабушки, встретила тишиной, но я знала, что это затишье перед бурей. На диване в гостиной, подсвеченной синим экраном телевизора, лежал Павел. Он лежал неподвижно, но я чувствовала его напряжение.
— Яна… — Его голос был слабым, надтреснутым. Таким он становился всегда, когда ему было особенно плохо.
— Я… — выдохнула я, стягивая с ног туфли. Каждое движение отдавалось болью. — Ты как?
Он медленно повернул голову: лицо страдальческое, на лбу испарина. Настоящий артист большого и малого театра.
— Плохо, Яночка, совсем плохо. Боль сегодня просто сжигает. Я думал, не дождусь тебя.
Я подошла и присела на краешек дивана, стараясь не задеть его.
— Таблетки пил?
— Пил, — он поморшился. — Но они почти не помогают, и они кончаются. Там всего две штуки осталось на завтра.
Вот оно, началось. Я закрыла глаза, мысленно пересчитывая остатки на карте. После вчерашнего перевода за новую партию «Нейростабила» там оставалось что-то около трех тысяч. На жизнь, на две недели.
— Паш, я только вчера заплатила за них почти тридцать тысяч. Это вся моя зарплата из офиса. Откуда я сейчас возьму еще?
Его лицо мгновенно изменилось, страдание уступило место горькой обиде. Он смотрел на меня, будто я только что ударила его.
— То есть деньги? Опять все упирается в деньги? Я тут лежу, не могу пошевелиться от боли, а ты мне про какие-то бумажки говоришь?
— Это то, на что мы живем, на что покупаем еду.
— Какая еда, Яна? — Его голос окреп, зазвенел от негодования. — Мне кусок в горло не лезет. Ты думаешь, мне в радость лежать тут бревном и смотреть, как ты пашешь на трех работах? Думаешь, я не хочу встать, пойти и снова быть нормальным мужиком? Но я не могу. Этот «Нейростабил» — единственное, что дает мне хоть какое-то облегчение. Единственная надежда. А тебе? Тебе денег жалко?
Он отвернулся к стене, и его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Классическая манипуляция, отточенная до совершенства за последние полгода. И самое страшное — она все еще работала. Чувство вины ледяной змеей поползло вверх по позвоночнику. «Я монстр. Он умирает, а я считаю копейки».
— Прости, — прошептала я, ком подкатил к горлу. — Прости, я очень устала, вот и срываюсь. Конечно, я найду деньги. Завтра же закажем новую упаковку. Спи, милый, все будет хорошо.
Он ничего не ответил, только плечи его продолжали вздрагивать. Я пошла в спальню, чувствуя себя последней тварью. Рухнув на кровать прямо в одежде, я уткнулась лицом в подушку, чтобы не кричать от бессилия. «Все будет хорошо». Только вот я уже сама в это не верила.
Утро началось со звонка. Резкая трель мобильного вырвала меня из тяжелой липкой дремы. На экране высветилась Вера Андреевна, свекровь. Господи, только не это. Я выскользнула из спальни, чтобы не разбудить Павла, и приняла вызов на кухне.
— Слушаю, Вера Андреевна.
— Яночка, здравствуй. — Ее голос был слаще меда, а значит, сейчас будет литься яд. — Как там наш больной? Как Пашенька?…
Обсуждение закрыто.